ЖИЗНЕОПИСАНИЯ НАИБОЛЕЕ ЗНАМЕНИТЫХ ЖИВОПИСЦЕВ, ВАЯТЕЛЕЙ И ЗОДЧИХ - ДЖОРДЖО ВАЗАРИ

Был в городе Флоренции некий Джованни Буонаккорсо, который, участвуя в войнах французского короля Карла VIII и находясь на службе у этого государя, в молодости, будучи человеком смелым и щедрым, тратил все свои средства, полученные за службу и выигранные в азартных играх, и в конце концов поплатился жизнью. У него родился сын, по имени Пьеро, который остался двухмесячным ребенком после того, как мать его умерла от чумы, и которого выкормила коза где-то в деревне в крайней нищете. Отец же в конце концов перебрался в Болонью и женился второй раз на женщине, у которой от чумы умерли дети и первый муж. Она-то своим зачумленным молоком и завершила кормление Пьеро, которого, как это обычно бывает, величали ласкательным Перино, сохранившимся за ним на всю жизнь. Отец взял его с собой во Флоренцию, а перед возвращением своим во Францию оставил его у своих родственников, которые, не имея возможности или не желая утруждать себя его содержанием или обучением какому-нибудь полезному ремеслу, определили его к аптекарю Пинадоро с тем, чтобы он научился этому ремеслу. Однако, так как оно пришлось ему не по душе, его взял к себе в мальчики при мастерской живописец Андреа деи Чери, которому приглянулись и вид, и повадки Перино и которому казалось, что он различает в нем и одаренность, и живость ума, позволявшие надеяться, что они со временем принесут хорошие плоды.

Андреа был живописцем не очень хорошим, вернее, заурядным, из тех, кто держит мастерскую с открытой на улицу дверью, выпуская ремесленные изделия. Он по привычке ежегодно к празднику св. Иоанна расписывал те самые восковые свечки (ceri), которые с другими приношениями в этот день всегда ставили и до сих пор ставят. Поэтому-то Андреа и имел прозвище деи Чери, которым некоторое время величали и Пьеро, называя его Перино деи Чери. Андреа продержал у себя Перино в течение нескольких лет, однако, когда он обучил его, как мог, начаткам искусства, ему пришлось, когда мальчику исполнилось одиннадцать лет, определить его к мастеру получше, чем был он. А так как Андреа был близко знаком с сыном Доменико Гирландайо – Ридольфо, почитавшимся весьма опытным и умелым живописцем, как об этом будет сказано ниже, он пристроил к нему Перино, чтобы тот, уже обнаруживший дарование незаурядное, занялся этим искусством и попробовал что-нибудь в нем приобрести с охотой и старанием, ему присущим. Так и случилось, что, проходя обучение в числе многих юношей, занимавшихся искусством в этой мастерской, он в короткое время превзошел всех остальных своим ревностным прилежанием.

В числе прочих был там один, который был для него как бы шпорой, постоянно его подзадоривавшей, и которого звали Тото дель Нунциата. Со временем он также поднялся до лучших умов своего времени и, покинув Флоренцию, вместе с некоторыми флорентийскими купцами переправился в Англию, где и создал все свои произведения, получившие величайшее признание от короля этой страны, которому он служил также и в области архитектуры и, в частности, построил для него главный его дворец.

Так вот, он и Перино, соревнуясь друг с другом и работая с величайшим усердием, преуспевали в своем искусстве, и не прошло много времени, как оба они сделались отличными мастерами. Перино же, вместе с другими флорентийскими и иногородними юношами, срисовывая картон Микеланджело Буонарроти, победил всех остальных и занял среди них первое место, так что от него стали ожидать того, что впоследствии и обнаружилось в прекрасных его произведениях, выполненных с таким искусством и в таком совершенстве. В это время во Флоренцию прибыл флорентийский живописец Вага, который, работая в Тосканелле Римской области, писал очень грубые вещи, так как мастером он был отнюдь не выдающимся. Будучи перегружен работой, он нуждался в помощниках и хотел увезти с собой напарника и молоденького юношу, который помогал бы ему в рисунке, которым он не владел, и в других областях искусства. Поэтому, когда он увидел в мастерской Ридольфо, как рисует Перино вместе с другими людьми и насколько он превосходит всех остальных, Вага обомлел; мало того, как вид и поведение Перино ему приглянулись, – а Перино был очень красивым, очень обходительным, скромным и ласковым мальчиком, и все части его тела вполне соответствовали его душевным качествам, – Вага настолько им увлекся, что начал его уговаривать поехать с ним в Рим, говоря, что не преминет помочь ему в работе и обеспечит ему любые выгодные условия, какие тот сам назначит.

Перино же горел настолько сильным желанием достигнуть хотя бы какой-нибудь степени совершенства в своей профессии, что при одном упоминании Рима и от страстного желания туда попасть совсем расчувствовался и попросил поговорить с Андреа деи Чери, так как не хотелось ему покидать того, кому он до сих пор помогал. И Вага, уговорив и Ридольфо, учителя Перино, и Андреа, на которого Перино работал, добился того, что в конце концов увез и Перино, и напарника с собой в Тосканеллу. Там они приступили к работе, и, так как Перино им помогал, они не только закончили тот заказ, который взял на себя Вага, но и много других заказов, которые они после этого на себя брали.

Однако, так как Перино все жаловался, что выполнение обещания отвезти его в Рим откладывается в долгий ящик ради выгоды и пользы, которые от этого получал Вага, и когда он решил отправиться туда сам по себе, Вага, оставив все свои дела, наконец отвез его в Рим, где Перино из-за любви своей к искусству вернулся к обычным своим занятиям рисунком, продолжая их в течение многих недель и с каждым днем разгораясь все больше и больше. Между тем Вага должен был вернуться в Тосканеллу и поэтому, познакомив с Перино ради него же многих рядовых живописцев, он рекомендовал его также и всем друзьям, которых он имел в этой среде, с тем чтобы они помогали Перино и его опекали в его отсутствие. С тех пор и впредь Перино всегда и называли Перино дель Вага.

Оставшись в Риме и увидев творения античной скульптуры, а также удивительнейшие громады античных строений, сохранившихся по большей части лишь в развалинах, он не мог прийти в себя от восторга перед достижениями стольких светлых и славных мужей, создавших эти произведения. Так, все более и более воспламеняясь страстью к искусству, он непрерывно горел желанием хотя бы до известной степени к ним приблизиться с тем, чтобы стяжать себе своими работами не только славу, но и пользу, как это делали те, перед которыми он так благоговел при виде их прекраснейших созданий.

Размышляя же об их величии и о своей бедности и безграничном своем ничтожестве, о том, что он не имел ничего, кроме мечты когда-либо с ними сравняться, и о том, что у него не было никого, кто бы помог ему прокормиться, он понял, что если он хочет выжить, ему остается только сдельная работа в тамошних мастерских сегодня у одного живописца, а завтра у другого, наподобие поденного землекопа. И с безмерной горечью мучился он сознанием того, насколько такой образ жизни мешает ученью, так как не дает возможности дождаться плодов в те сроки, какие сулили ему собственные его стремления, его воля и его потребности. И вот решил он поделить свое время, работая половину недели поденно, а остальные же дни – занимаясь рисунком, посвящая ему, кроме того, все праздники, а также большую часть ночей, иначе говоря, крал он время у самого времени для того, чтобы приобрести известность и, как только станет это возможным, вырваться из чужих рук. Осуществлять свое намерение он начал с рисования в капелле папы Юлия, потолок которой был расписан Микеланджело Буонарроти, следуя при этом приемам и манере Рафаэля из Урбино. Далее продолжал он в том же духе, срисовывая античные мраморы, а также гротески в подземных гротах, бывшие в то время новинкой. Так он научился способам лепной работы и в то же время, перебиваясь нищенски с хлеба на воду, терпел всякого рода лишения, чтобы добиться в своем деле совершенства. Не прошло и много времени, как он среди всех занимавшихся в Риме рисунком стал самым прекрасным и наилучшим рисовальщиком, так как разбирался в мускулатуре и прочих трудностях искусства изображения обнаженного тела не хуже, пожалуй, многих других, считавшихся в то время лучшими мастерами. По этой причине он стал известным не только среди людей той же профессии, но также и среди многих синьоров и прелатов, в особенности благодаря тому, что ученики Рафаэля из Урбино, Джулио Романо и Джованфранческо по прозванию Фатторе, всячески расхваливали его своему учителю и добились того, что он пожелал с ним познакомиться и увидеть его рисунки. А так как они Рафаэлю понравились и так как ему понравились не только его приемы, но и вся его манера, весь его дух и образ жизни, он решил, что среди того, кого он только ни знавал, Перино должен будет достигнуть наибольшего совершенства в этом искусстве.

Поскольку же к тому времени Рафаэлем были уже выстроены папские Лоджии, заказанные ему Львом X, этот папа распорядился, чтобы Рафаэль украсил их лепниной, живописью и позолотой так, как это ему покажется лучше. Итак, Рафаэль приступил к этой работе, поручив лепнину и гротески Джованни из Удине, мастеру исключительнейшему и единственному в этой области, правда, больше по части зверей, плодов и прочих мелочей, который, обосновавшись в Риме, выписал отовсюду много мастеров и составил целую бригаду из опытных людей, из которых каждый выполнял лепные работы, но одни делали гротески, другие листву, иные – фестоны и истории, а еще другие – всякие другие вещи. В зависимости же от успехов их выдвигали и повышали им жалованье. Так благодаря соревнованию в этой работе совершенствовались многие молодые люди, произведения которых были впоследствии признаны отличными.