Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

Пул усмехнулся.

— Тут тебе, — сказал он, — старина, и есть этот самый взвод.

Мы сели на ступеньках у подъезда Лайонела и Беатрис и, насколько могли подробно рассказали им о новых поворотах в деле, перевирая детали, знание которых могло бы позволить федералам обвинить их в соучастии в совершении тяжкого преступления, если таковое будет в дальнейшем предъявлено нам.

— То есть, — сказала Беатрис, когда мы рассказали все, что могли, — это случилось из-за того, что Хелен провернула одну из своих дурацких махинаций и развела на бабки не того парня.

Я кивнул.

Лайонел, ковырявший большую мозоль на большом пальце руки, шумно выдохнул.

— Она моя сестра, — сказал он, помолчав, — но это… это…

— Непростительно, — подсказала Беатрис.

Он посмотрел на нее, потом на меня с таким выражением, как будто ему в лицо плеснули тоника.

— Да, непростительно.

Энджи стала к перилам, я подошел к ней и почувствовал ее теплую руку в своей.

— Если вас это утешит, — сказала она, — сомневаюсь, что кто-то мог предвидеть такое продолжение.

Беатрис прошла по крыльцу, села на ступеньки рядом с мужем, взяла его крупные руки в свои, и оба они с минуту смотрели куда-то в дальний конец улицы, обратив туда лица, в которых были видны огорчение, опустошенность, гнев и смирение одновременно.

— Я просто не понимаю, — сказала Беатрис. — Я просто не понимаю, — повторила она шепотом.

— Они убьют ее? — Лайонел посмотрел на нас через плечо.

— Нет, — сказал я. — Зачем? Какой в этом смысл?

Энджи стиснула мою руку, чтобы помочь вынести тяжесть этой лжи.

Мы вернулись домой, и первым принял душ я, смыл с себя четыре дня сидения в машинах и следования по городу за подонками. Потом в ванную пошла Энджи.

Она вышла и, туго обернутая белым полотенцем, стала в дверях гостиной. Кожа цвета меда. Расчесывая волосы, она смотрела, как я, сидя в кресле, записываю впечатления о нашей сегодняшней встрече с лейтенантом Дойлом.

Я оторвался от блокнота и встретился с ней взглядом.

У нее удивительные глаза цвета карамели и очень большие. Мне иногда кажется, она бы могла ими меня выпить, если бы захотела. Что, уж поверьте мне, было бы здорово. Очень здорово.

— Соскучилась по тебе, — сказала она.

— Просидели вместе в машине три с половиной дня. Как можно было соскучиться?

Она слегка наклонила голову и смотрела мне в глаза, пока я не понял.

— А, — сказал я. — Ты хочешь сказать, что соскучилась по мне.

— Ну да.

Я кивнул.

— Насколько сильно?

Она сбросила полотенце.

— Даже так? — сказал я, и у меня вдруг запершило в горле. — С ума сойти!

После близости я некоторое время живу в мире слуховых и зрительных воспоминаний. Лежу в темноте, сердце Энджи бьется над моим, мои пальцы плотно прижаты к ее позвоночнику, я слышу эхо приглушенных стонов, внезапных вдохов, тихого смеха, когда мы оба иссякли, и она на мгновение запрокидывает голову, и ее темные волосы рассыпаются по спине. Лежа с закрытыми глазами, я мысленным взором вижу крупным планом ее нижнюю губу, слегка закушенную, ее коленку на белой простыне, движение лопатки под кожей, облачка мечты и страсти, которые вдруг заволакивают и увлажняют ее взор, розовые ногти, впивающиеся в кожу моего живота.

Еще примерно полчаса ни на что не годен, даже телефонный номер самостоятельно набрать. Большая часть двигательных навыков утрачивается. О том, чтобы вести содержательный разговор, нечего и думать. Я просто заново переживаю слуховые и зрительные ощущения.

— Э-эй! — Она легонько пощекотала меня по ребрам.

— Да.

— Ты когда-нибудь задумывался…

— Слушай, не сейчас.

Она засмеялась и лизнула меня в шею.

— Серьезно, ну, на секунду.

— Валяй, — покорно кивнул я.

— Ты когда-нибудь думаешь, что, в общем, когда ты во мне… что от этого может возникнуть новая жизнь?

Я приподнял голову, открыл глаза. Она спокойно смотрела на меня.

Поплывшая тушь под ее левым глазом в мягком полумраке спальни выглядела как синяк.

Это теперь наша спальня? Энджи по-прежнему владела домом на Хоуис-стрит, в котором выросла, здесь по-прежнему сохранялась почти вся ее мебель, но за последние два года она не провела там и ночи.

Наша спальня. Наша кровать. Наши простыни, закрученные между этих двух лежащих рядом тел с колотящимися сердцами, прижавшихся друг к другу так тесно, что со стороны было бы трудно понять, где кончается одно и начинается другое. Да и мне самому это иногда трудно.

— Ребенок, — сказал я.

Она кивнула.

— Принести, — медленно проговорил я, — в этот мир ребенка. Это при нашей-то работе.

Снова кивок, на этот раз ее глаза заблестели.

— Хочешь ребенка?

— Я этого не говорила, — прошептала она, пригнулась и поцеловала меня в кончик носа. — Я спросила, думаешь ли ты когда-нибудь. Ты когда-нибудь задумывался о власти, которой мы обладаем, занимаясь любовью в этой кровати, пружины которой скрипят, и мы сами поднимаем шум, и все так… ну, замечательно, и не просто от физических ощущений, но потому что мы соединены, я и ты, вот тут? — Она положила мне ладонь в низ живота. — Мы можем зачать новую жизнь, милый. Я и ты. Забуду принять таблетку — один шанс из — скольких? Сотни тысяч? — а во мне уже сейчас могла бы расти жизнь. Твоя жизнь. Моя. — Она поцеловала меня. — Наша. Когда мы лежим вот так, согретые теплом, так глубоко очарованные друг другом, легко пожелать зарождения в ней новой жизни. Все священное и загадочное, связанное с женским телом вообще и телом Энджи в частности, кажется, сосредоточено в этом коконе из простыней, мягком матрасе и расшатанной кровати. И все это стало так ясно вдруг.

Но мир этой кроватью не ограничивается. Он холоден, как бетон зимой, и в нем встречается зазубренное и острое. В нем полно чудовищ, которые когда-то были младенцами, возникли как зигота в утробе матери, появились оттуда в процессе единственного чуда, пережившего двадцатый век, и тем не менее появлялись недовольными, ущербными или обреченными таковыми стать. Сколько еще любовников лежали в подобных коконах, подобных кроватях и чувствовали то же, что и мы сейчас? И скольких чудовищ они породили? И скольких жертв для этих чудовищ?

— Ну, говори, — сказала Энджи и убрала мои влажные волосы у меня со лба.

— Я думал об этом, — сказал я.

— И?

— Я перед этим благоговею.

— Я тоже.

— Это меня пугает.

— Меня тоже.