Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

возможность брать отпуск длиною в год, колесить по белу свету, проводить целые месяцы в поисках и изучении повадок какой-нибудь птички в ее естественной сосновой среде в Росимурчусе либо под аналогичным «густым пологом тени»[20] у скалистых стен берега Коннемары, на болотистых верещатниках или маршах Оркнеев или Шетландов, или на уже помянутом «самом одиноком острове Килда». Такой образ жизни требует молодости (во всяком случае, физической выносливости) и достаточного количества денег, чтобы долгое время не работать (хотя некоторые умудряются существовать, снабжая трофеями своих многочисленных друзей – перекупщиков и коллекционеров). Учитывая редкость подобного стечения обстоятельств, мы получаем небольшой кружок вечнопраздного кочевья, которое при близком рассмотрении своей болезненной страстностью оказывается сродни любителям охоты на лис, гольфа, рыбалки, крикета, автогонок и прочим кружкам по интересам на свежем воздухе.

Ваша воля называть этих людей спортсменами, орнитологами или попросту любителями птиц, а я всегда завидовал их восхитительной свободе и мечтал оказаться в их счастливой шкуре. Они напоминают мне любителя антропологии, чей интерес к науке сводится к переездам из страны в страну и рассматриванию мелькающего перед ним калейдоскопа рас да к вылазкам в медвежьи уголки, жители которых, благодаря столетиям изолированности, сохранили внешние и моральные черты своих прародителей. Вот бы и мне так с птицами,– всю жизнь думал я,– умчать вслед за падучею звездой[21], путешествовать и познавать, покуда не стану притчей во языцех – вечным бродягой с неутолимым сердцем. Увы, я не мог себе этого позволить. Перед необремененными я всегда был обыкновенным земноногим человеком, тогда как они – облегченные телом и умом, освоившие воздух – были птицами, гоняющимися за птицами.

Но и в моем положении есть кое-какие плюсы. Те самые ограничения, которые сковывают нас, в определенном свете предстают даже преимуществами. Редкая удача свидания с птицей, о которой так давно мечтал, сличение ее с нарисованным в уме портретом и портретами ее ближайших родственников и, на десерт, включение реального портрета в галерею птиц, развешанную в моем сознании, – в мой храм, в мою главную любовь, – дарят мне чувство радости, вероятно, куда более острое, чем может испытать человек, ничем не скованный. В моем маленьком триумфе я подобен бедному книголюбу, которому иногда, каким-то чудом, удается заполучить вожделенный томик. Листать его, читать его, боже, какое счастье, и что об этом счастье может знать богач с его многотомной библиотекой? Конечно, бедный книголюб мечтает об ином порядке вещей: ему хочется больше досуга и денег для книжной охоты; ему не помешает наследство от какого-нибудь помершего дядюшки, которое развяжет ему руки на книжном рынке, и тогда он купит такое, о чем раньше не мог и мечтать. Подобно ему, и я год за годом мечтаю о дальних путешествиях за горы и моря, чтобы наконец-то повстречать диковинные виды в их природной среде обитания. Так мечтал я и прошлой зимой (зачем я это говорю, если мечтаю всегда?), но пришло лето, а вместе с ним и традиционный конец моим мечтаниям – путешествие за горы и моря было отложено до следующего лета, вместо этого я отправился за реки и холмы в Пик-Дистрикт, чтобы провести несколько недель гнездового периода с полдюжиной видов птиц, достаточно банальных для большинства орнитологов, но всё же не встречающихся, по крайней мере вместе, ближе к Лондону, нежели Дербиширские холмы.

Акс-Эдж, поднимающийся на восемнадцать сотен футов над уровнем моря, который я избрал в качестве базы, не был самым высоким в округе холмом (тот же Киндер Стаут почти на двести футов выше), однако идеально подходил для скромного любителя пеших и велосипедных прогулок по горизонтальным поверхностям. Здесь я обнаружил всех, кого мне было нужно – тетерева, кроншнепа, золотистую ржанку, бекаса, перевозчика, белозобого дрозда и оляпку – то самое уникальное сочетание птиц, характерное для региона. Сам Бакстон – неуютный городок, загнанный в дыру посреди невозможно уродливых меловых выработок, задыхающийся от колючей белой пыли и бесконечно терзаемый автомашинами. К счастью, быстро пройдя карбонатные мытарства, я поселился в бедном каменном домишке в лощине или, лучше сказать, устье долины, прилегающей к Акс-Эджу – ближайшему холму, возвышенная часть которого занята обширной вересковой пустошью и представляет собой плоскую поверхность, расчлененную овражистыми долинами или теснинами с крутыми скалистыми склонами и бегущими по дну ручьями – будущими реками Уай, Дав, Дейн и Гойт. С одной стороны холма открывается вид на Бакстон и лежащую за ним волнистую известняковую страну – плешивую уродливую землю, сплошь перелатанную белым. От этой прокаженной, покрытой коростой земли тянет немедленно отвернуться, и, когда отвернешься, глаз с облегчением обнаруживает широкую плоскую поверхность Акс-Эджа и нежится на ее песчанике (никакого известняка!), на первый взгляд грубом и безжизненном, а приглядишься – покрытом густым ковром из вереска, черничника и жестких болотных трав, служащих домом для птиц.

Людей на высокой пустоши мало, но они есть, хотя их жилищ не увидишь, пока не подойдешь к краю долины и не глянешь вниз: да вон же они – маленькие каменные фермы, напоминающие деревенские домики, лепятся по склону, с зелеными лепестками полей в оправе каменных стен. Во всей Англии вы не сыщете ферм более печальных и менее напоминающих человеческое жилище – виновато в этом практически полное отсутствие деревьев, особенно фруктовых, которых здесь нет и в помине (равно и тени, которую они дают); а также то, что местные не держат огородов. Со стороны Лика я насчитал двадцать шесть ферм (по всему холму, надо полагать, их соберется двести или триста), но ни у одной из них я не обнаружил ни картофельной, ни капустной грядки, ни клумбы с цветами. Зато при каждой ферме имеются делянки, обнесенные каменными стенами, на которых пасутся две-три коровы и, если лето позволяет, на зиму заготавливается немного сена. Часть коровьего рациона, состоящая из корнеплодов, здесь напрочь отсутствует. Овцы (они есть не у всех) пасутся на пустоши сверху. Здешние овцы длиннорунны и рогаты, с черными пятнистыми мордами и вечно испачканной черным, из-за привычки лежать в торфяных ямах, шерстью. Они не знают отар и загонов и живут на пустоши группками от двух-трех до полудюжины. Вся жизнь местных фермеров зависит от их худосочных недоедающих коров – из коровьего молока получают масло, а обезжиренные остатки скармливают свиньям, которых держат не больше двух. Гостями на их столе бывают лишь бекон, пахта да хлеб, который они пекут сами либо покупают; овощи и фрукты для них – непозволительная роскошь. Откуда ни посмотри, такое существование кажется жалким, но местные жители вполне довольны своей судьбой