Сказки слепого мира - Вера Сорока

объяснять, что некоторым детям, ну, обычным, нужны игрушки и шоколадки, а его дочери нужны макароны-бантики. Она из них выстроит целый мир. Огромный счастливый мир.

Из водки с сельдью такой не получится.

Вика долго выбирала – белое или красное. А потом взяла водки и бородинского.

Костя постучался ближе к полуночи.

– Малая, не спишь?

Вика так и сидела в пальто, только водки убавилось.

– Чё тебе?

– Слушай, а поехали на динозавре прокатимся в последний раз?

– Кость, ты пьяный. Какой на хрен динозавр?

– Вик, вот чё ты как приемная? Он же мне его обещал, помнишь?

– Насрать ваще. – Вика глотнула из горла. – У тебя даже ключей нет, идиота ты кусок.

– Да не бзди, я эти замки могу с полтычка открыть.

– Деушка-диозавр, – сказала Машенька, тоже подходя к двери Вики.

И они пошли угонять динозавра цвета мурена.

Некоторые детские мечты навсегда должны остаться мечтами. Но, сев за руль дедового динозавра, Костя наконец-то оказался дома. Когда вся жизнь во дворе, когда дед учит в карты, и катафот на заднем бампере – самое главное сокровище.

Это еще до Вики, конечно.

– Это аутизм?

– Сейчас говорят «в спектре».

– Суть-то не меняется. – Вика убрала фонарик. – Она у тебя всегда с пустотой общается?

– Свет не уводи. Ну, она в своем мире, понимаешь? Ей там лучше, наверное. Вуаля! Прошу.

– Ага, не прошло и года. Кружок вокруг дома, и баиньки?

– Не, мы сейчас из города и по трассе чутка. Туда-обратно.

Машенька открыла дверь, подождала и только тогда села.

– Кто еще с нами поедет? – спросил Костя.

– Деушка-диозавр, – ответила Машенька.

– И дедушка с нами? Как интересно. Что же он говорит?

– Говорит, что вы дебилы рукожопые, – Машенька улыбнулась в пустоту, – квартиру просрали, так хоть икоту не проебите.

– Это так дедушка говорит?

– Икону, он говорит. И к о н у.

Динозавр цвета мурена остановился на обочине.

Костя и Вика обошли машину и облокотились на капот. Машенька на заднем сиденье говорила и смеялась.

– Блядь, Вика, да откуда я знаю? Она два слова связно редко произносит. Ну я матом, бывает, ну а как нет-то? Но так – точно никогда. При ней.

– Ты ж не хочешь сказать, что у нас на заднем сиденье мертвый дед, которого видит твоя дочь?

– Ну а какие варианты?

– Водка есть еще?

– Не-а, не взял.

– Лучше б ты ее с собой не брал.

– Ой, не начинай. Там кафешка по дороге.

В кафе «Дальнобойщик» не было мороженого, поэтому Машенька заказала сгущенного молока.

– А что еще дедушка говорит? – спросила Вика.

Машенька посмотрела на пустой соседний стул и заулыбалась.

– Пока дачу не продали, надо икону выкопать и дергать. Икона дорогая, вам, идиотам, обоим хватит.

– Так, я умоюсь пойду, а то вертолеты налетели.

– Пьешь как приемная, совсем удар не держишь.

– Завали.

За Викой пошли двое. Так держать удобнее. Она даже не успела вскрикнуть. Смогла только укусить высокого за руку и тут же получила по лицу.

По столу ползала полусонная осенняя муха. Машенька угощала ее сгущенкой, пока муха сама не превратилась в белый сладкий комок.

– Деушка-диозавр говорит, что Вику там сейчас по кругу пустят, а ты тут сидишь, как ушлёпок, и муху жалеешь.

До появления Вики Костя не умел драться. Ему как-то незачем было. Но в одиннадцать появилась она. И вечно разбитые руки. И нос.

– Газугазугазу!

– За нами. Фары высоко! Там пост ГАИ на выезде.

– Не успеем.

– Сворачивай!

– Сюда! Ну!

Кустустстыкусты кусты кукусты кусты.

Камень.

Сердце наполнилось ментолом, как в первый раз, когда из-за нее подрался.

– Она приемная!

– Пасть закрыл, она мне родная, понял?

И сам начал так называть, чтобы никто не подумал, что это больное.

Ель.

Динозавр цвета мурена буркнул дважды, из-под капота повалил дым.

– Тут напрямик до дачи километров пять, – сказала Машенька. – Только надо булками шевелить, пока шофера́ не нарисовались.

Костя погладил динозавра, извиняясь, достал из багажника лопату, и вчетвером они пошли к даче.

Копал долго. Вика с Машенькой сидели и смотрели. Потом Машенька убежала играть с червяками. Вика не выдержала, отобрала лопату и сама стала копать. Это может баллов на восемь потянуть, – прикинул Костя.

– Идите вы к черту, нет здесь ничего!

– Успокойся. Дед говорит, что там на целых две квартиры хватит.

– Насрать мне на тебя и на квартиры.

– Чё за паника, малая? Чё ведешь себя как приемная?

– Кость, я ж и есть приемная. Ты ведь знаешь. Так какого хера каждый раз меня в это?

Костя поднял лопату.

– Я как лучше хотел. Чтобы ты никогда не подумала, что правда.

– Пойду я. Скоро первый автобус. – Вика взяла сумку. – А в квартире дедовой документы. Там про меня должно быть. Где родилась. Про семью.

– Мы твоя семья, дура, – сказала Машенька, хороня червячка. – А икону я под яблоней прикопал. Обшибся слегонца. Лопату взял и вперед!

– Я это… – Машенька села рядом с Викой, – не дед тебе, ну понятно. Но я тебя всегда как родную. Если надо, помер бы за тебя. Но больше, чем есть, уже не смогу.

– Знаю, дед.

– Вы это, живите тока, не просирайте всё. Костяну тоже скажи.

– Хорошо, дед.

– И это, я в карты вас мухлевать учил. Так ну на хер, не надо так.

– Люблю тебя, дед.

Икона была темная, но красивая. Как будто теплая.

На такую можно и две квартиры.

Но уехали вместе.

Костя, Вика и Машенька с иконой на заднем сиденье динозавра цвета мурена.

Пятница. Орешка со сгущенкой

В пятницу умерли все.

Хотя и не сразу.

Мне одиннадцать. На улице август, а в доме ремонт. Это как будто бы все, что нужно знать о том беспредельном и о том закрытом мире, в котором может жить только ребенок.

Папа отвез маму в профилакторий. Я этого слова выговорить не могу, поэтому говорю «санаторий» или просто «туда».

У нас частный дом, разделенный надвое. В одной половине живут бабушка и дедушка, в другой – я и родители.

Бабушка и дедушка спят на разных постелях в разных комнатах. Это странно, потому что двое женатых взрослых обычно спят вместе. Но в бабушкиной постели только фанера между тонкими матрасами и иногда томится рисовая каша под подушкой, поставленной острым краем вверх. Дедушка обычно на твердом диване, иногда на сундуке. Это чтобы спина здоровее.

Дедушка – хирург.

Родители спят в одной комнате и в одной кровати. Я сплю одна. На ночь папа закрывает ставни, и темнота застывает, как мед в трехлитровой банке, которую привезла тетя Наташа. На улице не горят фонари – их там нет. Нет никаких звуков, поэтому любой шорох звучит опасно.

Иногда папа храпит.

Мне страшно спать одной.

Мне многое страшно, потому что дедушка считает, что ребенка нужно готовить к тому, что мир – хреновое место. В том августе я об этом еще не знаю, мне об этом расскажут в другом августе – через двадцать лет.

В нашей половине мы с папой делаем ремонт – клеим обои в моей комнате, красим рамы и пол.

Я люблю красить, потому что можно придумывать разное. А еще потому что хвалят, ведь я все делаю ровно.

Сегодня у меня два окна и половина гаражных ворот. Из-за краски на нашей половине ночевать нельзя, поэтому мы с папой спим у бабушки с дедушкой. Я и папа на раскладушках. Это немного странно, но мне нравится. Папе как будто не очень.

Перед сном мы смотрим «Последние известия» на большом выпуклом телевизоре. Над телевизором икона. Ее я тоже боюсь, ведь, если буду плохо себя вести, попаду в ад.

Икона следит.

В «Последних известиях» обычно сидит женщина. Бабушка ласково называет ее Катенькой, наверное, они знакомы.

Меня бабушка редко называет ласково. Наверное, потому что мир хреновый и надо учиться этому с детства.

Катенька говорит, что произошло ЧП на подлодке и что туда срочно отправлены спасатели.

На следующий день папа уезжает по делам. Я встаю, потому что долго в кровати лежат только больные.

У бабушки с дедушкой нет крана с водой, есть только умывальник с продолговатым носом. На него нужно надавить, и польется