Сказки слепого мира - Вера Сорока

так, будто бы это не она умерла в понедельник. Будто бы все вокруг выжили и будут жить вечно, до тех пор, пока не окончится карнавал.

– Как же хорошо, – танцует она, – как же красиво и свободно!

Больные ноги донны Петровны забывают болеть. Круглые выпирающие косточки на ступнях больше не причиняют неудобств.

– Это все чрезвычайно хорошо, но я должна найти гробовщиков, – говорит счастливая запыхавшаяся донна Петровна.

В толпе карнавала она видит человека в белом костюме.

– Может, это он?

Они догоняют белоснежного человека с перьями в волосах. Непропорционально длинная шея делает его невероятно высоким.

Донна Петровна пытается привлечь его внимание, но белоснежный человек с перьями в волосах как будто не слышит.

– Взгляни на нее, Каладрий, – говорит юноша, – эта прекрасная донна обращается к тебе.

Тогда белоснежный человек с перьями в волосах поворачивается к донне Петровне, улыбается и снимает маску. Он оказывается абсолютным альбиносом. Донна Петровна охает, и этот звук заглушает все другие звуки карнавала.

– Это мой друг, – говорит юноша в блестящих трусах и шляпе.

– Зачем же мы побеспокоили его, если знали, что он не могильщик?

– Чтобы поздороваться и станцевать с ним.

Каладрий приглашает донну Петровну на танец. Они стоят на месте, держатся за руки, а весь мир, вместе с карнавалом, кружится вокруг.

На прощанье Каладрий кланяется, вынимает перо из своих волос и втыкает его, как брошь, в платье донны Петровны.

– Хочу навсегда остаться в твоем сердце, – говорит он и уходит обратно в карнавал.

Маленькая упругая грудь донны Петровны поднимается и опускается так часто, будто она и сама птица.

Донна Петровна делает еще вдох, и карнавал снова звучит и движется. Ее рука оказывается в руке обаятельного юноши в блестящих трусах и шляпе. Он тянет ее за собой.

Их нагоняет подвижная платформа с гробом донны Петровны. На краю стоит бокал. Все как будто бы замедляется, донна Петровна ловко берет его и впервые за сорок семь лет пьет вино. Оно такое душистое и пряное, что у донны Петровны начинает кружиться голова. Карнавал идет мимо нее, карнавал идет сквозь нее, карнавал идет в ней.

Донна Петровна смеется и садится на край платформы, рядом с собственным гробом. Солнце печет необычайно, донна Петровна пьет вино, улыбается и болтает босыми ногами. Мимо нее проходят работники похоронного бюро, но солнце не дает им разглядеть друг друга.

Могильщики в масках танцуют все с новыми и новыми девушками. Они забыли себя, забыли свою работу, своих мрачных жен и недружелюбных собак. Могильщики превратились в павлинов и не желают для себя иной участи.

Подвижная платформа останавливается на площади. Донна Петровна, усталая, но довольная, отталкивается от гроба и ловко спрыгивает со своего места.

Музыка как будто тоже устает бежать и становится неторопливой и мелодичной. Донна Петровна танцует с юношей медленный танец, и на нее снова падают блестки с его шляпы.

– Я буду целовать тебя, – говорит юноша и целует ее в пухлые влажные губы.

Музыка замедляется совершенно, чтобы дать им подольше насладиться этим моментом.

– Как тебя зовут, милый? – спрашивает донна Петровна.

– Я Смерть, – говорит обаятельный темнокожий юноша в блестящих трусах.

Донна Петровна улыбается и целует его в ответ.

На площади все готово к фейерверкам. Солнце, как будто опомнившись, поспешнее обычного скрывается, хотя все равно немного подсматривает.

Обаятельный темнокожий юноша ведет донну Петровну к зарядам ракет. Под звуки карнавала она по ступеням поднимается к огромной пушке. Ловко пролезает в нее и ложится, складывая руки на груди. Обаятельный темнокожий юноша в блестящих трусах и изысканной шляпе поджигает фитиль и стреляет донной Петровной в ночь.

Донна Петровна летит над городом и думает, что умереть в понедельник было не так уж и плохо. Хотя можно было бы пожить еще чуть-чуть, чтобы потанцевать, чтобы выпить вина и чтобы поцеловать незнакомцев.

Донна Петровна влетает в открытое окно и обнаруживает себя девушкой семнадцати лет. Все, что осталось от нее прежней, – закрытое твидовое платье. Оно падает на пол. Донна Петровна берет белое перо и переступает очерченный черный круг. Наливает вина и яркими живыми глазами смотрит в окно на фейерверк.

«Как удачно, что я умерла в понедельник», – думает она.

Вторник. Питерские боги

В этот вторник обязательно кто-то умрет. Но не совершенно утром. Скорее когда сумерки обрастут фонарями.

«Это всего лишь человек», – думает она. Но руки все равно потеют. Слюна густеет и как будто цементирует язык. Наверное, отсюда вечное косноязычие Анны, которое не лечится ни одними курсами ораторского мастерства.

– Мы рассмотрели вашу просьбу о переводе.

Анна не успевает спросить – он уже отвечает:

– И все ваши тесты тоже внимательно изучили. Первоначальные и повторные.

Он смотрит на страницы, беззвучно шевелит губами. Подвижность его растопыренных усов вызывает брезгливый ужас, что-то связанное с инсектофобией. Она не дышит, чтобы не спугнуть.

– Ну а чего бы вы хотели, Анна Владимировна? – Он закрывает папку и завязывает тканевые веревочки на слишком аккуратный бантик.

– Дайте мне что-то более созидательное. Целительное. Я больше так не могу.

Он приглаживает свои неприятные усы и долго молчит. И она молчит, хотя заготовила так много красивых и убедительных доводов. Но уже понимает, в каком виде продолжит свое существование.

– Вы знаете, я тоже так больше не могу. Очень жаль, но вам отказано.

Она кивает. Встает, цепляется ремешком сумки за край стула, долго извиняется.

– До свидания.

Он не отвечает. Смотрит в потолок поверх нее.

Анна выходит из покрытого струпьями побелки здания. Смотрит на часы. С Площади Александра Невского до Технологического института хорошо. Почти даже удобно – обойдется без львов.

На работе Анна пытается закончить отчет, но строчки плывут от назойливого желания Наташи заболеть.

Никто на самом деле не хочет заболеть по-настоящему, не просит об этом. Не молится о воспалении легких или о раке. Но люди неосознанно просят простуды. Особенно взрослые люди. Особенно взрослые уставшие люди. Они просят о любой возможности отдохнуть и побыть слабыми.

Наташе за соседним столом это очень нужно. Ее мысли – почти молитва. От них невозможно отгородиться.

Поэтому Анна встает, берет копченую чайную кружку и проходит мимо стола Наташи. Как будто случайно касается.

И все. И уже через пару часов Наташа почувствует слабость и легкий озноб. И завтра не придет. И до конца недели тоже.

Зато Анна сможет вернуться к отчету. Хорошо бы закончить его пораньше, потому что после работы ехать к бабке.

И лучше бы ехать.

Анна вылетает из офиса не просто позже, а прямо совсем поздно. Говорит что-то злое и короткое; не слышно – ветер. Идет к самому грустному в мире льву у Морского университета. Гладит его нежно.

Ей это до сих пор немного странно. Хотя в Петербурге немодно удивляться – в старых городах, как и у старых людей, уже давно ничего не происходит впервые.

Анна гладит холодного каменного льва и шепчет ему на ухо:

– Проведи проводами пролетами прогонами пропастями проселками проемами; пронеси промеж промоин провалов прорех прорубей; проползи проберись проскочи пробейся; не дай пропасть.

Ее дед так ходил между статуями Ленина. Ходил сам и ее научил. Он сильнее был – мог из города в город перемещаться. Она не умеет – она только по львам, и то после кровь совсем холодная. А еще недавно нашли камни в почках. «Точно из-за проклятых львов», – думает Анна.

Она вываливается изо льва на барельефе по пятой линии. Хорошо, что снег и падать не так больно. Голова тяжелая и гулкая, почти как после метро. В «Севере» покупает одноименные пирожные. Бабка их любит. В очереди касается худого мальчика – он молится о простуде. Ей хочется думать, что из-за контрольной, а не из-за проблем с одноклассниками. Когда-то она пыталась спасти их всех.

В двушке ее бабки царство ковров, хрусталя и телевизоров. В красном углу 3D-картинки – то ли иконы, то ли партийная верхушка, то ли эстрадные звезды – не разобрать. С кресла, из-за стола и с дивана смотрится по-разному.

– Не все так однозначно, – говорит бабка. – Вырастешь – поймешь.

Бабка управляет телевещанием и отвечает за порождение новых богов.

Дед доживает во второй комнате. Он был партийным богом. Гигантом. Элитой.