Рыцарь - Андрей Смирнов

Раскроив голозадому череп, Тибо налетел на рутьера, привалившегося к забору. Ранен был рутьер и сидел тихо – вот и не заметил его сьер Андрэ в предрассветной полумгле. А Тибо – заметил. И ещё заметил Тибо в руках у раненого опасную игрушку – самострел.

Выстрелить рутьер успел, да только промазал. А затем Тибо и его прикончил. Оглянулся – и почувствовал, как сердце в желудок проваливается. Хотел крикнуть господину, уберечь его – да поздно. Проклятая баба ткнула Принца вилами и метнулась в сторону, уворачиваясь от копыт. Завертелся конь, и тут увидел Тибо, что его господин весь в крови. Еле в седле сидит – вот-вот наземь свалится.

«Чуть-чуть ещё продержитесь, мой господин, – подумал Тибо, – сейчас я вас выручу...»

Однако Праведника он направил не к шлюхе, а ко второму лучнику. Но тот всё же успел выстрелить. Попал. Рухнул наземь сьер Андрэ. Тут уж Тибо совсем рассердился. Обрушился сверху на лучника, как воздаянье Господне. Однако ж лучник схватился за топор и стал отбиваться. Да так ловко, что понял Тибо: не совладать ему с этим рутьером.

Но тут пришла нежданная помощь. Из крепкого дома, что рутьеры осаждали, высыпали люди. Впереди приземистый здоровяк с колом и сопляк лет двенадцати, зато с настоящим мечом, а с ними женщина, яростная, как фурия.

Мужик с ходу от другой девки шлюху оторвал и кол ей в живот воткнул. После все трое к Тибо на помощь поспешили. Вчетвером живо загнали рутьера в угол. Тот струсил. «Пощадите!» – закричал и оружие опустил и сам на колени бухнулся. Тут-то Тибо ему голову и снёс. Очень уж он был сердит на этого рутьера.

– Спасибо вам, господин рыцарь, – учтиво произнесла женщина. – Господь да благословит вас. Вы спасли нас от ужасной участи и потому благодарность наша...

– Благодарить потом будете, – перебил её Тибо. – И не рыцарь я никакой. Рыцарь – вон, во дворе лежит.

Сьеру Андрэ совсем худо было. Весь в крови, без чувств. Одно хорошо: стрела, что в голову ему попала, по счастью, краем прошла, только по кольчужному капюшону чиркнула.

Забинтовали сьеру Андрэ рану, на руки подняли и в дом понесли. Там ещё две женщины обнаружились. Захлопотали вокруг рыцаря, а Тибо столбом посреди дома стоял и думал: «А вдруг не выживет он? Тогда старый граф, как пить дать, убьёт! “Почему, скажет, Андрэ, сын мой младший, умер, а ты ещё жив до сих пор? Не я ли велел тебе о нём заботиться и беречь как зеницу ока? А? Молчишь?.. А пойдём-ка во дворик...” И собаками там затравит».

В бою Тибо смерти не особенно боялся (некогда её бояться), но от мыслей таких затрясся весь и во двор пошёл, чтобы на господина своего не смотреть.

Только не пустили его во двор. Мужик и мальчонка на двери засов обратно кладут. Не колом уже мужик вооружён – разжился у мертвецов, что во дворе валяются, и топором, и мечом, и копьём, и луком.

– Нельзя туда, – говорит здоровяк, – половина их где-то ещё ходят.

– Можно, – ответил ему Тибо и засов с двери снял, – тех мы ещё прежде в пекло спровадили.

Вышли они за дверь. По деревне пошарили. Народ, что ещё жив оставался, собрали. Положили-то люди Луи в основном мужиков, да и то не всех, а баб и детишек так и вовсе не тронули. Ну, почти. Не считая тех, что в нижней деревне сгорели.

Ещё троих рутьеров обнаружили. Одного убили, двое сумели удрать.

Собрались поселяне у дома Аманды, вдовы рыцаря Себастьяна, той самой женщины, что первой Тибо за спасение поблагодарила.

Распорядилась вдова насчёт похорон: напомнила, чтоб своих, кто в Истинного Бога верует, правильно похоронили, а рутьеров – закопать да и забыть.

– А со священником ихним что делать? – спросил тут кто-то.

Подумала Аманда и решила:

– У нас же старое кладбище есть, где другие нечестивые католики схоронены. Там его и закопаем.

Разбрелись поселяне, солнце над лесом встало, а Тибо отправился спать.

Весь следующий день крестьяне приводили поселение в порядок. Мёртвых своих ещё не хоронили. Ждали чего-то. Только рутьеров закопали и священника.

К вечеру прибыли в деревню двое. Пешие. Будто бы обычные странники, да не совсем странники. Тибо, как увидал их, сразу понял, кто это.

Крестьяне, кланяясь пришельцам, просили у них благословения. Пришельцы благословения раздавали щедро, касаясь ладонями склонённых макушек. Только женщин они сторонились, благословляя их издалека. Тут Тибо окончательно уверился, что это совершенные.

Пошёл и он под благословение. Благословение – оно никогда лишним не бывает.

Последние годы, путешествуя с сьером Андрэ по Провансу, Тибо несколько раз, втайне от своего господина, посещал катарские собрания. Но и с католической церковью не порывал. На всякий случай. Да и попробуй он от католичества отойти – прибил бы хозяин. Как он свирепел всегда, когда о ереси слышал! «Я, – кричал, – в Палестине три года кровь за Гроб Господень проливал, сарацинов истреблял – а для чего?! Для того, чтобы какая-то сатанинская зараза чуть ли не в моём доме хулу на Господа возводила?!» До недавнего времени, само собой, ни в какой поход против ереси Тибо идти не хотел. Но что было делать? Тибо даже и заикаться не смел о своих сомнениях. А перемену в сьере Андрэ Тибо воспринял как знаменье Божье. Не захотел Господь, чтобы сеньор его против катаров воевал. Потому и лишил его памяти. И даже (Тибо старательно гнал от себя подобные мысли) будто бы и части разума. Простейшие вещи иногда не понимал его господин. Но характером смягчился. Так смягчился, что Тибо даже и не знал, верить этому или мороком каким-то считать. Вот и когда Тибо на Севеннском перевале про катаров рассказывать начал – ничуть не взъярился. И в этом Тибо ещё одно знамение увидел.

...Между тем совершенные и крестьяне пришли на кладбище. Катарские священники прочли над умершими несколько молитв. Не по-латыни, как положено у католиков, а на лангедокском языке.

После похорон совершенные пришли в дом Аманды. Андрэ был всё так же плох. Но не помер, слава Богу!

Благословив хлеб и размягчив его в воде, совершенные попытались накормить рыцаря этим хлебом. Известно ведь, что священный хлеб многими необыкновенными свойствами обладает, и в том числе и целительскими. Не раз Тибо был свидетелем, как творились посредством благословлённого хлеба подлинные чудеса. Замерли все в доме, глядя на раненого с надеждой и с почтительностью – на совершенных. Тибо тоже замер. А ну как, отведав священного хлеба, встанет тотчас его сеньор, рассмеётся и скажет: «А я здоров!»

Не встал. Даже и проглотить катарский хлеб не смог Андрэ. Захрипел и не задохнулся едва.

Один из совершенных нахмурился и сказал с осуждением:

– Не хочет этот рыцарь принимать Хлеба Жизни.

Тут с Тибо оцепенение спало и понял он, что пора своего сеньора выручать. Потому как уморить его так могут. Набрался Тибо смелости и сказал совершенным:

– Без толку его так лечить. Он же католик. Потому и хлеба этого чудесного не приемлет.

Тут все присутствующие в комнате посмотрели на Тибо и Андрэ с некоторой враждебностью и даже как будто отодвинулись от них, как от чумных.

– Так вы католики, значит... – протянул тот здоровяк, который заколол шлюху. Звали его Николо.

Один из совершенных – тот, который Андрэ священным хлебом кормил, – незаметно вытер об одежду руки и пробормотал недовольно: «Додумались, кого Хлебом Жизни кормить...»

Тут Тибо зло взяло.

– Я-то, может, и не совсем католик, – начал он, – а господин мой в какой вере воспитывался, при той и остался! Выходит, как деревню вашу от Луи спасать – так он для вас хорош, а как помочь спасителю – так он сразу и грязный католик! По-доброму, по-катарски вы нас ещё и в первый раз приняли – так по-доброму, что у этой чертовки вашей ночевать пришлось!.. Может, и сейчас за порог выкинете?!

И глянул на поселян, набившихся в комнату. Поселяне как будто смутились и глаза отвели. Тут выступила вперёд госпожа Аманда.

– Хватит глотку драть, – сказала она Тибо. – Не на ярмарке.

Обратилась затем к совершенным.

– Прав он, – молвила она, – полторы седмицы назад не по-христиански поступили мы с этими людьми, не дав им приюта. Это моя вина – до сих пор за мужа моего, Себастьяна, ненавижу всех франков. Только этот рыцарь, хоть он и не нашей веры, отплатил нам за зло добром. Неужели и теперь мы ему ничем не поможем?.. Ведь может быть, как выздоровеет он, поймёт, на чьей стороне правда, оставит своего мерзкого злого Бога и примет истинную христианскую веру? Ведь и Спаситель наш говорил: «Кто из вас, имея сто овец и потерявши одну, не оставит девяносто девяти и не отправится искать заблудшую?»

– Сестра, – ответил ей совершенный, – ты сама не знаешь, о чём просишь. Мы не сможем исцелить его. Прежде всего следует исцелить дух, но это невозможно, пока он не примет нашей веры. Разве мы кудесники? Разве мы лечим собственной властью? Нет, мы – только слуги Пославшего нас. И благодать, которую Он дал нам, – не наша, но действует через нас. А благодать эта заключена в Хлебе Жизни. Этот же человек не принимает его. Потому и помочь ему невозможно. Да стоит ли отчаиваться? Поскольку этот рыцарь принял смерть, выступив за правое дело, следующее его рождение будет лучше.