Фаэрверн навсегда (СИ) - Лесса Каури

— Смотри! — Викер развернул ко мне талмуд.

На меня с миниатюр, украшенных орнаментом, смотрели лица отца и матери. Как выглядел Джонор Великолепный, я знала, а вот её, королеву Сильмарис, видела впервые. Ниже располагался портрет моего старшего брата, принца Джаниса. Даже плохонькая миниатюра без всякого сомнения указывала на явное сходство.

Ар Нирн захлопнул книгу. Положил сверху монетку.

— Благодарю, матушка!

— И тебе не хворать, соколик! — разом подобрев, отвечала та.

Только на улице я осознала, что Викер вновь ведёт меня за руку, на этот раз в трактир. Перед глазами стояли их лица. Мамы и брата. И Стама Могильщика, которого я называла отцом…

У Тамарис была маленькая и крепкая ладонь, немного шершавая от каждодневных упражнений с сармато. В руке Викера она ощущалась птицей, замершим, едва подрагивающим сгустком тепла. И это ощущение разогревало сердце до самого высокого градуса. Он удивлялся сам себе — вспыхивал от страсти, едва она тянулась ему навстречу, но желал сберечь другое, вот это чувство тепла в душе. И почему ему так нравилось водить её за руку?

Они вошли в комнату, которую сняли в таверне. Викер затворил и запер дверь. Тами казалась задумчивой, но растерянности и горечи больше не было в ореховых глазах. Будто она приняла какое-то решение, позволявшее ей двигаться дальше.

— Викер, — она остановилась у окна, отвернувшись от него, — если мы выживем, покажешь мне могилу отца?

Он внимательно посмотрел в прямую спину. Спросил бы, простила ли она Стама или полна мести, но страшился задать неуклюжий вопрос, который отдалил бы их друг от друга, вот как она, не подумав, ляпнула об Атерис.

— Я не могу простить его, — резко развернулась рыжая, словно отвечала на невысказанное, — пусть Богиня простит… Но я буду помнить человека, который учил, воспитывал и любил меня! Буду помнить его как отца!

В тесной комнатушке могучему паладину было достаточно сделать один шаг, чтобы обнять её. Она приникла к нему, прижавшись щекой к груди и затихла. Насмешливая, сильная, резкая… Маленькая, одинокая, недолюбленная… Викер задохнулся от нежности.

— Давай выпьем? — вдруг сказала Тамарис. — Мне кажется, у нас есть что отметить!

— Поводов полно, — улыбнулся ар Нирн, — например, солнце взошло…

Она засмеялась и полезла в свой дорожный мешок.

— Кардаленское пиво слишком слабое… Где-то у меня была фляга с трептангой!

Однако вместо фляги на свет появилась… старая тетрадь в сафьяновой обложке. Рыжая тихо охнула и села на кровать, держа тетрадь перед глазами.

— Что это? — Викер сел рядом.

Она не сопротивлялась, когда он вытащил тетрадь из её пальцев и раскрыл. Надо же, райледские письмена! Ар Нирн не видел их уже пятнадцать лет, с тех пор, как покинул отчий дом, встав на стезю Воинов Света. Пробежал глазами по строкам — многое забылось, но основной смысл он понимал. В его роду, который вёл историю из тьмы времён, знания райледов передавались из поколения в поколение. Конечно, какая-то часть терялась, однако язык, как основа культуры предков, сберегался особенно тщательно.

Некая женщина вела дневник, доверяя ему свои нехитрые тайны — о ссоре с братом, о решении стать монахиней Великой Матери, о самообразовании и работах в монастыре… В Фаэрверне!

— Ты… читаешь? — послышался изумлённый голос Тамарис.

Она жадно следила за ним.

Викер кивнул.

— И понимаешь, что там написано?

Снова кивок.

— Переведи!

Паладин улёгся на кровать, похлопав себя по плечу. Тамарис уютно устроилась рядом, положив голову ему на грудь, и приготовилась слушать.

Сквозь дымку лет вставали передо мной события того давнего времени. Я видела тетю Клавдию юной монахиней, с незаживающей раной в душе из-за вечной тревоги о непутёвом брате. Каждую ‘главу’ дневника она заканчивала молитвой о людях и, отдельной, о нём. О моём отце.

Вместе с ней я, волнуясь, переступала порог Фаэрверна — записи начинались с прибытия в монастырь. Перед моими глазами проходила череда исцелённых ею людей, успехи и неудачи сначала монахини, затем сестры-привратницы, а после и мэтрессы Клавдии. Я знала, что искусство целительства на заре времён было передано райледами избранным женщинам, ставшим первыми мэтрессами новых обителей. Сёстры рассказывали нам, послушницам, об этом, показывали странные округлые закорючки и значки — райледские письмена. Однако для меня, как и для большинства других простых монахинь, осталась тайной передача языка вместе с искусством излечения болезней. Языка, который, оказывается, ещё помнили в древних вирховенских родах, подобных роду ар Нирнов.

Клавдия всего несколькими предложениями описала моё появление в монастыре. Не открывая истинного положения вещей, упоминала, что, признавшись ей в том, кто я есть, брат не удивил её, не удивил и тем, как я попала к нему. Последующие страницы посвящались проблемам, начавшимся в связи с разрастанием новой веры. Мэтресса беспокоилась, её наполняли самые недобрые предчувствия, пока однажды…

Викер неожиданно замолчал.

Я приподнялась на локте, вглядываясь то в его лицо, то в недоступную мне страницу дневника.

— Что там?

Паладин сумрачно посмотрел на меня.

— На этом дневник заканчивается. Из него вырваны страницы. Лишь вот здесь, внутри на обложке, имя какой-то сестры Кариллис.

Сестра Кариллис! Когда я появилась в Фаэрверне, она уже была очень стара, хотя и исполняла со всем тщанием почётные для каждой обители обязанности сестры-привратницы. Правда, на ногах держалась плохо, потому у входа в монастырь ей оборудовали беседку с удобной скамейкой, где она, окружённая помощницами, просиживала весь день, пока шли просители и паломники. Уничтожая метрики, я сожгла и её, запомнив адрес родных. Деревенька Буланый Яр располагалась в той же земле Костерн, что и Фаэрверн. Вот только, была ли сестра до сих пор жива?

— И куда мы отправимся теперь? — вдруг спросил Викер. Оказывается, он внимательно вглядывался в моё лицо, словно пытался прочитать мысли. И прочитал!

Моя интуиция кричала об опасности. Вправе ли я была подвергать ей своего спутника?

— Мне нужно в местечко Буланый Яр, что в Костерне. Но тебе не стоит ехать туда со мной, Викер!

— Почему, Тами?

Я покачала головой.

— Не знаю. Кроме того, я чувствую себя человеком, который не держит слова, ведь свою часть сделки ты выполнил с лихвой! А я так и не помогла тебе встретиться с братом!

Паладин помрачнел.

— Не так уж я жажду встречи с Астором на самом деле! — буркнул он. — Ты думаешь, я не знаю, что увижу в его глазах? Ненависть и морок проклятой Атерис! А ведь однажды он признался, что любит меня! Мы были мальчишками, сидели под старым тисом на лугу, и я заклеивал листками подорожника его рану — он сильно ободрал руку о сук, когда мы лазили на дерево. Такой он был смешной… Волосы пушились, как у цыпленка перья…