Фаэрверн навсегда (СИ) - Лесса Каури

Первосвященник вдруг наклонился к нему, обдавая горячим дыханием. Таким горячим, что коже становилось больно. С его лицом было что-то не то — он текло, как патока, из глазниц вдруг выполз туман, окрашивая радужки в пугающие цвета.

— Бросай! — приказал Файлинн.

Викер выполнил приказ. Перевернув стаканчик, прихлопнул донышко рукой. На его ладонь легла ладонь Первосвященника: холодная, твердая и царапучая, как весенний наст. Этого человека изнутри жгло адское пламя, но снаружи покрывала ледяная корка мощнейшей силы воли!

— Приведи ко мне Тамарис, — обжигая его дыханием, приказал Файлинн. — Приведи — и я отдам тебе и Астора, и Атерис! В твоё полное распоряжение!

Он резко отдернул ладонь, освобождая Викера от захвата стальных пальцев. Тот поднял стаканчик.

На каменной плите стола лежал кулон — самоцветная лилия с золотой короной в центре.

Мы остановили лошадей на обрыве и смотрели вниз — в заросшую лесом долину. Выбирая дорогу с Кардагана в Буланый Рог поехали не той, что прибыли сюда из Фаэрверна, и вот результат!

— Кажется, мы заблудились! — констатировал Викер. — Тами, надо было ехать торным путём!

— Но ты сам сказал, что нам лучше скрываться! — возмутилась я. — Поэтому мы и свернули на эту, заброшенную.

Паладин почесал в затылке. Таким простым, не величественным жестом, что мне тут же захотелось его притянуть к себе и поцеловать. Викер ужасно нравился мне… И это пугало.

— Темнеет, — сказал он, наконец, — нет смысла поворачивать назад — там только камни вокруг. А в Кардалену вернуться до наступления темноты мы уже не успеваем. Спустимся в долину, по крайней мере, там есть растительность, а значит, сможем запалить костёр и приготовить ужин.

— Может быть, там, внизу, будет какое-нибудь поселение? — с сомнением протянула я, трогая лошадь и разглядывая раскинувшиеся внизу дебри — хвойные и оттого мрачные.

Огромные ели с темно-зелёной кроной отчего-то всегда приводили меня в подавленное настроение, хотя воздух пах землёй и влагой, хвоей и травой, всем тем, что я любила.

Спустя пару часов пути дорога исчезла вовсе. Между хаотично растущими стволами, толщиной напоминавшими колонны, не было намёка даже на тропинку. Под кронами уже таились тени — ещё немного, и вовсе стемнеет.

— Дальше в лес не пойдём! — упрямо ответил Викер на мой укоризненный взгляд, и спрыгнул с седла. — Устроим ночлег прямо здесь, всё равно тут тише, чем наверху!

Я пожала плечами, спешилась. В этом он был прав — в горах гулял ветер, и скрыться от него было невозможно.

Мы набрали веток и запалили костёр. Поджарили ветчину и хлеб, выложили на холстину овощи. Разговаривать в безмолвии, царившем вокруг, не хотелось. Казалось, лес прислушивается к нам настороженно, потому что настроен враждебно. И от этого ощущения холодок пробегал по спине. Сидели друг напротив друга, молча жевали, запивали еду горячей водой с вином — котелок и другая утварь для путешествий нашлись в седельных сумках моего отца.

После ужина я, отойдя чуть в сторону от костра, опустилась на колени на влажный мягкий мох, закрыла глаза и принялась молиться. Раньше я делала это ежедневно, в монастыре — утром и вечером, в разъездах — как позволяло время, которого у целителя иногда вовсе не было даже на то, чтобы поесть, но обязательно выкраивала несколько минут в день. С тех пор, как я покинула Фаэрверн, обычную молитву почти не произносила. Обычная, не целительная молитва, просила у Богини вразумить всех живущих, уберечь от дурных дел и помыслов, любить друг друга. Священники Великой Матери знали множество вариаций основных молитв — на все случаи жизни. И одну из них я пыталась сейчас произносить, но понимала, что мне что-то мешает, как зудящий над ухом комар. Как неожиданный крик разбуженной птицы в глухом безмолвном лесу. Как гнилостный запах от грязевого пузыря, вдруг поднявшегося над поверхностью болота.

Под закрытыми веками в ответ на безрезультатно произносимые слова не разгоралось сияние, обнимавшее тебя, словно любящие руки. Наоборот, тьма сгущалась, формируясь в чётко видимую тропинку, убегающую между деревьями в ночь.

— Викер, — негромко позвала я.

По движению воздуха поняла, что он моментально оказался позади, держа ладонь на рукояти меча.

— Тами?

— Я вижу дорогу, но не уверена, стоит ли нам идти туда!

Открыла глаза. Тёмная лента никуда не исчезла, змеёй уползала вдаль. Туда, откуда выглядывала безглазая маска тумана.

Мэтресса Клавдия всегда учила нас, что ничто не происходит просто так. ‘Знаки во всем, дети, — говорила она, расхаживая по кабинету и по привычке заложив руки за спину, — в том, как встаёт и садится солнце, с какой яркостью светит Луна, какова рябь на речной волне или седина на морде лесного зверя. Вопрос лишь в том, как прочитать их и понять, на что именно они указывают!’ На что указывало привидевшееся мне во время молитвы? Для того чтобы понять, следует ли идти этим путём… надо ступить на него!

Я поднялась и решительно посмотрела на ар Нирна.

— Пойдём!

Как Викер ни вглядывался в темноту, никакой тропинки не видел! Нет, все-таки с этими монахинями иногда ощущаешь себя душевнобольным!

— Ты уверена, что нам нужно идти? — осторожно, чтобы не обидеть, спросил он.

Надеялся, она поймёт — он не боится идти, просто… не совсем понимает!

Она улыбнулась одними глазами и сказала:

— Знаки во всем, Викер! В том, как встаёт и садится солнце, с какой яркостью светит Луна, какова рябь на речной волне или седина на морде лесного зверя. Вопрос лишь в том, как прочитать их и понять, на что именно они указывают!

— И на что указывает наш знак? — уточнил он и только потом осознал, что не сказал ‘твой’, а сказал ‘наш’.

Она легкомысленно засмеялась и пошла вперёд.

— На что-то плохое! — донеслось до него.

Искренне проклиная все знаки и этот, конкретный, в отдельности, паладин заторопился за рыжей, пытаясь в темноте и сгущающемся тумане запомнить хоть какие-то ориентиры. Вокруг царила мёртвая тишина, странная даже для ночного леса. В тумане то и дело шевелились огромные тени, вздымали над головами крючковатые лапы. И как ни хотел Викер думать, что это всего лишь деревья, представлялось нечто такое, от чего пот струился по вискам и спине.

Тамарис вдруг остановилась как вкопанная, так, что ар Нирн едва не налетел на неё. Осторожно шагнув, встал рядом, плечо к плечу. И оторопел.

Сквозь туман пробивался зеленоватый свет, наводящий мысли то ли на гниль, то ли на ядовитые грибы, то ли на что-то уж совсем нездоровое. Сам туман танцевал — кружил воронки разной величины и глубины, из которых выглядывали лица, открывавшие в мученическом крике безмолвные рты. И постепенно рассеивался, обнажая круглую лысую поляну, по периметру которой стояли белые камни в подозрительных подтёках. Медленно, но неуклонно камни принимались светиться — один за другим, и чем ярче они светились, тем сильнее становились видны бурые пятна на их поверхностях.