Тедди - Эмили Данли

прекраснее – нежно-персиковые стены главного здания, залитые лучами ясного летнего солнца, казались еще более притягательными. Прошлым вечером я так нервничала, ковыляя по длинной подъездной дорожке под руку с разгневанным мужем, что не успела оценить всю эту красоту: навес из плюща над входом, тонкие, как папиросная бумага, ярко-розовые и цвета фуксии бутоны бугенвиллеи, расползающейся по фасаду. Фигурно подстриженные самшиты в каменных вазонах, расставленных у коринфских колонн портика, и спускающиеся по бокам вистерии. Как и с большинством других примечательных вещей в Риме, невозможно было сказать, сколько лет этим вазонам и колоннам – двадцать или две тысячи.

Мужчина во фраке и с белыми перчатками – полагаю, это был дворецкий – открыл дверь и, цокая каблуками начищенных туфель по расписной плитке, провел меня через прихожую в сад за домом, где я сидела под звездами всего несколько часов назад. А потом, если верить Дэвиду, сняла обувь и, едва держась на ногах, бродила по лужайкам, танцевала и выставляла себя на посмешище. Лицо вспыхнуло от стыда, но я быстро успокоилась – в конце концов, ведь Лина сказала, что со мной было весело?

Не осталось ни следа от вчерашних длинных столов со строгой сервировкой, десятков позолоченных стульев Chiavari, посуды из стерлингового серебра и хрусталя. На лужайке ни единого окурка или мятой салфетки; похоже, в доме имелась целая невидимая армия слуг.

Лина сидела за маленьким круглым столиком на четверых, покрытым простой льняной скатертью с рисунком и сервированным всего на две персоны. Она встала поздороваться, и я увидела, что на ней длинное белое полупрозрачное платье с запахом, волосы гладко причесаны в пучок, в ушах золотые серьги-кисточки. Она выглядела утонченно, но расслабленно, воплощение калифорнийской непринужденности, по крайней мере, если верить тому, что я видела в журналах и кино, и я почувствовала себя ребенком в своем платье в «гусиную лапку» и нелепом кардигане, уже немного попахивающим козленком после дождя.

– Benvenuta![13] – воскликнула Лина, когда я подошла ближе. Она чмокнула меня в обе щеки, как накануне во время знакомства, и пригласила сесть.

– Уоррен просит его извинить, – начала она, как только я опустилась на стул, – но утром в выходные он любит ездить в посольство, чтобы побыть одному. В посольстве никого нет, и он может, как он выражается, «хорошенько пораскинуть мозгами».

Произнося эти слова, она рассмеялась и изобразила пальцами кавычки.

Я заметила на указательном пальце ее правой руки огромный желтый бриллиант и задумалась, настоящий ли он. А потом опомнилась: ну конечно настоящий. Я была единственной богатой женщиной в своем окружении, не смевшей позволить себе что-то дороже горного хрусталя.

Еще я отметила, что ногти у Лины длинные, как и мои, только нежного пыльно-розового цвета. Маме она не понравилась бы, подумала я.

– Мне нравится ваше кольцо, – сказала я, и она улыбнулась.

– Если бы Уоррен не был таким примерным мужем, – прошептала она, хотя на лужайке кроме нас никого не было, – можно было бы подумать, что он в чем-то сильно провинился, раз подарил его.

Должно быть, на моем лице отобразилось смятение, потому что она снова засмеялась и сказала уже громче:

– Не переживайте. Это подарок на годовщину. Bulgari.

– О, прелестно, – искренне ответила я.

– Когда мужчина дарит вам украшения, ни за что не отказывайтесь, – дала совет Лина, будто я часто оказывалась в подобной ситуации. – Неважно, от кого они и почему. Считайте их своей страховкой.

Официант пересек лужайку и подошел к нам с бутылкой «Франчакорты» и белым льняным полотенцем на руке, и, пока Лина на секунду отвлеклась на него, беседуя на безупречном итальянском и, судя по жестам, заказывая еще какие-то блюда, я думала о том, как, должно быть, здорово жить такой жизнью. В такой потрясающей обстановке, с мужем-послом, покупающим тебе прекрасные кольца с бриллиантами. Дэвид никогда не сделал бы ничего подобного – уж точно не после той реакции на стоимость моего платья. Даже мое обручальное кольцо было простым, без украшений, и не от какого-то известного бренда; на нем не было гравировки Tiffany или Cartier.

Я вспомнила слова Лины, что сегодня Волк уехал в посольство, чтобы побыть одному; я надеялась, что Дэвид ему не помешает. Я представила Волка в его кабинете – о котором пока была только наслышана, – в этой легендарной комнате с трофеями на стене, как он, высокий и привлекательный, стоит и, щурясь светло-голубыми глазами, глядит на чучело своего давнего врага – волка, размышляет о мировых проблемах и пытается найти им решение.

А потом его прерывает Дэвид, входит во влажной мятой рубашке, поправляет очки на носу, предлагает обсудить какую-нибудь мудреную деталь в экономическом отчете.

Нет, никуда не годится; хоть бы Дэвид его не потревожил.

Лина весело щебетала несколько часов, рассказывая мне истории из голливудской жизни, а официанты приносили белую рыбу, приготовленную на гриле, в лимонном соусе, спаржу, артишоки и другие незамысловатые блюда, и все в прекрасной подаче.

Она ела спаржу руками, держа снизу и откусывая сверху, как стебель сельдерея, а поймав на себе мой взгляд, издала очередной очаровательный смешок и сказала:

– Ах, Тедди, не правда ли, приятно есть руками? Я не прочь немножко запачкаться.

При необходимости она держалась как образцовая хозяйка – я убедилась в этом накануне. Конечно, их с Волком приемы проводились менее традиционно, чем у мамы с папой, – никто не стоял и не приветствовал гостей на входе. С другой стороны, родители никогда не принимали у себя людей королевских кровей. Полагаю, когда к тебе приезжает Ага-хан, бóльшую часть вечера ты посвящаешь ему, предоставляя другим гостям самим о себе позаботиться.

В любом случае прошлым вечером все было организовано и подано согласно правилам, изящно и в то же время эффектно, шампанское в избытке – и даже слишком, – и блистательная публика, и в конечном счете, даже несмотря на замечания Дэвида, в ту ночь я была окружена всеобщим радушием, а теперь осознала, что то же ощущаю и сегодня.

Я не сомневалась, что именно непринужденное дружелюбие Лины и ее уверенность в себе помогли ей превратить все деньги Волка, заработанные в Metro-Goldwyn-Mayer, и его грубую красоту в политическую карьеру. Именно благодаря этим своим чертам она регулярно обедала с леди Берд Джонсон, Пэт Никсон и самой Джеки. И здесь, у себя дома, с единственным зрителем в моем лице, она держалась невероятно расслабленно. И я подумала: а смогла бы я чувствовать себя так же на ее месте? Считать, что мир не так уж и свиреп; что мне необязательно быть безупречной.

В какой-то момент я попыталась извиниться за свои вчерашние выходки, но Лина не пожелала и слушать об этом.

– И что с того? Помочила ноги в бассейне? Я тебя умоляю. Однажды в загородном доме Кларка Гейбла в Энсино мы с Уорреном проиграли в карты и пошли плавать в бассейне прямо в вечерних нарядах, хотя никто не ожидал, что мы и правда это сделаем. Ты просто дитя, Тедди, что такого страшного ты можешь сделать? Не слушай мужа, он тот еще брюзга.

Лина призналась, что это одна из вещей, которые ей нравятся в Риме, – итальянцы гораздо проще относятся к этикету и сердечным делам. Конечно, есть семьи с закоснелыми устоями, аристократы и прочие, но в целом в этой части Европы люди открыты новым возможностям. Удовольствию. Почти во всей Европе, уточнила Лина, если не брать в расчет Англию и большинство немцев.

Тогда я не поняла, о каких сердечных делах она говорит.

– В общем, – сказала Лина, – тебе не о чем переживать. В бассейне или нет, ты вызвала всплеск эмоций!

Щеки покраснели от последних отголосков стыда, но и от некоторого удовольствия тоже, когда она добавила:

– На твоем месте я бы поскорее занялась гардеробом. Приобрела пару красивых вечерних платьев, белый теннисный комплект и даже что-нибудь для верховой езды. Уверена, тебе начнет поступать много приглашений. Ну и, конечно же, Уоррен был просто очарован тобой.

Я не очень понимала, что она хочет этим сказать.

После обеда Лина пригласила меня прогуляться по саду – хотела показать мне римские статуи и реплики эпохи Возрождения.

Мы шли по гравийной дорожке, и я наслаждалась римским солнцем, греющим мне плечи (мокрый кардиган, пахнущий скотным двором, я давно оставила на стуле, ведь здесь нет