Враг за Гималаями - Юрий Брайдер

Погоду можно было охарактеризовать следующим образом: «Причудлива, как беременная барышня» — то сквозь разрывы в тучах ярко сияло солнце, то неизвестно откуда вдруг налетала метель, вскоре сменявшаяся противной моросью.

Такая погода дурно влияла не только на здоровье людей, но и на их поведение, отвращая от какой-либо конструктивной деятельности. Да что там люди — даже вороны, облюбовавшие территорию клиники, сегодня куда-то подевались.

На сей раз отсидка на проходной что-то затянулась. Донцова тут уже хорошо знали, однако никаких поблажек не позволяли. Не помогло даже полушутливое заявление, что по его удостоверению без задержки пропускают даже в женскую баню.

Шкурдюк, прибывший с опозданием, находился в несвойственном для него мрачном расположении духа. Любопытства ради Донцов выяснил, что причиной тому — дворник Лукошников, внезапно решивший разорвать с клиникой трудовые отношения.

И дело было вовсе не в факте отказа от работы, найти дворника нынче не проблема, а в хамском поведении этого самого Лукошникова, который на требование заместителя главврача хоть как-то обосновать свои капризы ответил буквально следующее: «Ты, пидор, психов воспитывай, а ко мне в душу не лезь».

— Ну почему он меня так обозвал! — убивался Шкурдюк. — Я же не подавал пи малейшего повода! Хоть бы вы на него каким-то образом повлияли. Припугнули бы статьей…

Тем самым у Донцова как бы сам собой появился повод для беседы с дворником, некогда занимавшим грозные посты в солидном ведомстве и там же, наверное, набравшимся дурных манер, ведь, как известно, ничто так не развращает человека, как огромная и бесконтрольная власть над себе подобными.

Нельзя сказать, чтобы Донцов подозревал Лукошникова в чем-то большем, чем бытовое хамство и пособничество вечно гонимому вороньему племени, и тем не менее само присутствие этого человека невольно настораживало опытного следователя, как матерую овчарку настораживает малейший запах волка.

Кроме того, профессия дворника весьма способствует развитию таких качеств, как наблюдательность, проницательность и памятливость, чем с незапамятных времен активно пользовались сыщики всех стран и народов. В этом плане Донцов возлагал на Лукошникова немалые надежды. Тот вполне мог заметить нечто такое, что ускользнуло от внимания как опергруппы, так и администрации.

Под каким-то благовидным предлогом отослав Шкурдюка обратно в кабинет, Донцов отправился на поиски дворника, следы деятельности которого замечались повсюду — лед на дорожках сколот, мусорные урны пусты, свежий снег сметен в кучи, а самим кучам при помощи совковой лопаты придана кубическая форма.

Самого Лукошникова он обнаружил на задворках клиники, где тот ремонтировал свой нехитрый инвентарь, видимо, подготавливая его к сдаче. На вежливое приветствие Донцова он буркнул что-то вроде: «Наше вам с кисточкой», — а на предложение закурить, что должно было поспособствовать откровенной беседе, грубо отрезал:

— Сам не курю и тебе не советую. Ведь сдохнешь скоро, хоть бы последние дни поберегся.

— Почему вы решили, что я скоро сдохну? — Донцов от такой обескураживающей бесцеремонности даже позабыл, с чего собирался начинать разговор.

— Это в моргалах твоих написано. Я в своей жизни столько смертей повидал, сколько ты бабам палок не поставил. И если у человека в глазах вот такая муть появляется, как у тебя сейчас, не жилец он на белом свете, не жилец.

По всему выходило, что Шкурдюк был не единственным человеком, которому строптивый дворник успел сегодня основательно подпортить настроение.

— И от чего, по-вашему, я должен подохнуть? — поинтересовался Донцов.

— Сам знаешь, — ответил Лукошников. — Чего боишься, то и сделается.

— Ну тогда посоветуйте, как мне быть. Вы ведь, похоже, человек опытный. Может, в церкви свечку поставить за здравие? — Донцов попытался обратить все в шутку.

— За здравие не надо. Бесполезно. — Лукошников говорил как бы в такт ударам молотка, которым он заколачивал гвозди. — Тем более что ты в бога все равно не веришь.

— А сами вы верующий?

— Нет, — тяжко вздохнул дворник.

— Атеист, значит?

— Хуже. Отрекся я от бога. По собственной воле отрекся. Оттого, наверное, и грешил всю жизнь.

— Грехи ведь и замолить недолго. — Донцов хотел добавить соответствующую цитату из Священного Писания, но ничего подходящею, кроме «не согрешишь — не покаешься», так и не вспомнил.

— Мои грехи, мил человек, и сто праведников не замолят. — Дворник так саданул молотком по кривому гвоздю, что от него только искры полетели. — Всему на свете есть предел, да только моя вина перед богом и людьми беспредельна. Каина бог тоже не простил, а наказал проклятием вечной жизни… Вот и я как тот Каин… Копчу небо безо всякого смысла.

— Уж очень строго вы к себе относитесь. — В словах старика звучало столько неподдельной горечи, что Донцову даже стало его жалко. — Кто сейчас без греха? Время такое…

— В любое время человеку выбор даден. Если, конечно, голова на плечах есть. Вот я свой выбор однажды сделал. Это сначала грешнику дорога везде широкая, а потом все уже и уже. Я сейчас, можно сказать, по ниточке хожу.

— Где же вы так нагрешить успели?

— Везде. С младых ногтей начал, когда от родного батюшки отрекся и в услужение к мамоне пошел. А уж там понеслось! Про фронтовой приказ «ни шагу назад» слышал?

— Приходилось.

— Вот этот шаг назад я и не позволял никому сделать. Заградотрядом командовал. Своих же братьев пулями на пули гнал… Эх, да что зря душу травить! На том свете все с меня полной мерой взыщется. — Покончив править лопату, он швырнул ее в кучу уже готовых инструментов. — Если ты по делу пришел, так спрашивай, пока я добрый.

«Если ты сейчас добрый, то каким, интересно, в гневе бываешь?» — подумал Донцов и, перейдя на официальный тон, осведомился:

— Давно здесь работаете?

— С лета.

— Всех знаете?

— Психов или лекарей? — уточнил дворник.

— Медперсонал.

— Знаю. Мимо меня ведь все шастают.

— Санитарку Тамару Жалмаеву тоже знаете?

— Татарку эту? Конечно, знаю.

— Почему вы ее татаркой называете?

— А для меня все азиаты — татары.

— Пропала эта Жалмаева. — сказал Донцов, внимательно приглядываясь к дворнику. — Как говорится, ни слуху, ни духу.

— Туда ей, значит, и дорога. — ничто в Лукошникове не дрогнуло, ни лицо, ни голос.

— Да, странные тут у вас дела творятся… — задумчиво произнес Донцов. — Санитарки бесследно исчезают, пациентов убивают прямо в палатах.

— Это кого же здесь убили? — сразу насторожился дворник.

— Олега Наметкина. Из третьего корпуса. Вы разве не знали?

— От вас первого слышу. — Поведение Лукошникова не вызывало никакого сомнения в его искренности. — И когда же это случилось?

— Уже пять дней прошло. Его и кремировать успели.

— Свои же психи, наверное, и прикончили. — Дворник неодобрительно покачал головой. — Ну, народ! Ну, зверье!

— Нет, тут дело значительно сложнее. Заковыристое дело. Мистикой попахивает.

— Так ты за этим сюда и шляешься. — догадался дворник. — Следователь, значит. Ну-ну…

— Вы, говорят, увольняетесь? — Донцов сменил тему разговора. — Почему, если не секрет?

— Надоело. Сам даже не знаю, ради чего я здесь столько времени метлой махал. Денег вроде хватает. Пенсия хорошая. Да и подрабатываю еще.

— В каком месте?

— Сторожую в научном заведении, где всякую дрянь космическую изобретают.

На этом, собственно говоря, их беседа и закончилась. Не возникло даже намека, указывающего на причастность Лукошникова к преступлению. Удивляло лишь одно обстоятельство: как он мог не знать о преступлении, несколько дней назад всколыхнувшем всю клинику? Пил в это время, отсутствовал? Непохоже… Лукавит, прикидывается дурачком? Но какой в этом смысл? Да, странный человек. Наплевал походя в душу — и даже не извинился. Хотя это еще вопрос — можно ли считать плевком правду-матку, сказанную прямо в глаза?

Уже смеркалось, когда Донцов зашел в фойе клиники и повесил на доске приказов и объявлений заранее заготовленную бумажку: «Граждан, которым известна какая-либо информация о смерти О. Наметкина, произошедшей 15 числа сего месяца, убедительно просим позвонить по телефону… Анонимность гарантируем».

После этого он на всякий случай связался с дежурным по отделу. Тот охотно сообщил, что капитан Цимбаларь только что явился и спрашивает его, Донцова — наверное, ищет собутыльника.

— Попроси, чтобы подождал, — сказал Донцов. — Я скоро буду.

— Тебе как рассказывать? — осведомился Цимбаларь. когда они уселись друг против друга и закурили. — Кратко или во всех подробностях.