Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

— То почему я этого не делаю? — завершил фразу сэр Эндрю.

— Конечно, — кивнул старший инспектор. — Я понимаю, объяснять что бы то ни было — выше вашего достоинства… вы не обязаны…

— Господи, старший инспектор, вы же знаете Стефана, вы с ним работали, он о вас так хорошо всегда говорил… Скажите честно, что, по-вашему, он сказал бы, увидев… скажем, боевой треножник марсиан из романа «Война миров»? Или если бы ему довелось быть на месте того полицейского, что преследовал беднягу Гриффина в «Человеке-невидимке»?

— Вы хотите знать, как Стефан воспринимает необычное? — Бронсону пришлось ненадолго задуматься, чтобы дать ответ, способный удовлетворить собеседника. — Стефан обеими ногами стоит на земле, вы понимаете, что я имею в виду. Увидев боевой треножник, он решит, что это маневры с применением нового секретного вооружения, и сделает вид, что ничего не заметил, потому что дела армии его не касаются ни в коей мере. А если бы ему довелось преследовать Гриффина… Думаю, он поступил бы так же, как сейчас — позвонил в Ярд и попросил инструкций или подкрепления.

— Вот именно, — сказал сэр Эндрю. — А остальные… Милые люди, каждый со своими недостатками… Готовы принять помощь, не понимая, откуда эта помощь исходит. Сами готовы помочь, если это не требует от них самопожертвования… Но если я скажу кому-нибудь… Мистеру Роджерсу или милейшему доктору Фишеру, и уж тем более миссис Герштейн или мисс Студер… о том, что есть четвертое измерение, или о том, что с приближением к скорости света размеры движущихся тел сокращаются, или о том, что существуют такие сферы, которые не излучают свет, потому что даже свет движется не так быстро, чтобы покинуть притягивающую оболочку…

— Вы читали Эйнштейна? — не удержался от восклицания Бронсон.

— Вы тоже? — поинтересовался в свою очередь сэр Эндрю.

— Ну… — протянул старший инспектор, — не настолько я умен, чтобы читать научные журналы, но у меня есть хорошие знакомые в этом мире, а книги мистера Уэллса я люблю с детства, на прошлой неделе приобрел роман «Люди как боги», почему-то эта книга не попадалась мне раньше, хотя написана восемь лет назад. Еще не читал, времени не было, хотел было взять с собой, но… забыл, честно говоря…

Что-то я разговорился, подумал старший инспектор и, прервав фразу на середине, добавил:

— Пожалуй, я понимаю, что вы хотите сказать. Но мы говорили не о книгах и не о мистере Герберте Уэллсе. Речь о…

— Да, конечно, — сэр Эндрю встал, отряхнул брюки и протянул Бронсону руку, чтобы помочь ему подняться. — Пойдемте со мной, старший инспектор. Мне нужен совет, и вы, возможно, сумеете его дать.

— Я предупрежу…

— Не нужно, — сказал сэр Эндрю. — Я знаю Стефана, он последует за нами, воображая, что мы его не видим. Не хочу, чтобы наш разговор слышал кто-нибудь еще.

Бронсон поднялся со ступеньки, ноги от сидения в неудобном положении неприятно гудели. Он подумал, что, если сэр Эндрю прячет леди Элизабет в подвале, то не станет заманивать туда полицейского из Скотланд-Ярда, игра идет какая-то другая, и то обстоятельство, что хозяин Притчард-хауз пытается отвлечь внимание ссылками на Уэллса и Эйнштейна, свидетельствует о том, что он, скорее всего, действительно сотворил что-то со своей Лиззи… что? Не убил же он ее, в самом деле!

Бронсон шел за сэром Эндрю, стараясь не споткнуться в полумраке, они вышли из освещенного уличными фонарями пространства, и звезды воссияли над ними так ярко и насыщенно, что старший инспектор остановился и, задрав голову, принялся искать знакомые созвездия, выглядевшие совсем не так, как в Лондоне — они не то чтобы стали ближе, но оказались будто внутри его черепной коробки: Большая Медведица, и Малая, и крест Лебедя, и золотая капля Антареса над восточным горизонтом, а других звезд и созвездий старший инспектор не знал и даже не представлял, что звезд на самом деле так много, будто людских судеб…

— Вам помочь? — спросил издалека голос сэра Эндрю.

— Нет-нет, — сказал Бронсон и поспешил следом.

К дому они подошли со стороны кухни, здесь, оказывается, тоже была дверь, небольшая и скрипучая, она вела то ли в чулан, то ли в кладовку, и хорошо, что, войдя первым, сэр Эндрю сразу включил свет, иначе Бронсон непременно сломал бы себе шею, наткнувшись на груду сельскохозяйственных приспособлений.

Не наступить бы на грабли, подумал Бронсон и громко хмыкнул.

Из кладовой они прошли в кухню, оттуда в комнату, где старший инспектор уже был днем — при электрическом освещении картины, развешанные на стенах, выглядели иначе, более таинственно, а может, это сэр Эндрю своим странным поведением вынудил старшего инспектора посмотреть на картины иным взглядом и освещение на самом деле не играло никакой роли?

— Прежде чем я вас познакомлю, — сказал сэр Эндрю, — мне придется кое о чем вам рассказать, чтобы вы… Садитесь в это кресло, старший инспектор. Хотите портера? Сигару? Может быть, виски?

— Спасибо, — пробормотал Бронсон, усаживаясь в кресло, в котором днем сидел хозяин дома. Перед глазами старшего инспектора оказалась одна из картин сэра Эндрю: тщательно прописанный портрет молодой женщины с томным взглядом, пухлыми щеками и длинными, ниже плеч, светлыми распущенными волосами.

— Это… — начал Бронсон.

— Это не Лиззи, — сказал Притчард. — Это моя младшая сестра Кэтрин. Она умерла, когда ей было три года. От пневмонии.

— Три года? — не удержался от восклицания Бронсон. — Но здесь…

— Такой она стала бы, если бы осталась жива, — глядя старшему инспектору в глаза, сказал сэр Эндрю. — На этом портрете Кэтти семнадцать. В прошлом году…

Он оборвал сам себя и сказал:

— Вы меня выслушаете? И не станете прежде времени задавать вопросы?

— Я слушаю вас, — сказал Бронсон и сложил на груди руки.

— Я ничего не понимаю в медицине, — произнес сэр Эндрю неожиданную фразу, и Бронсон подумал о том, что на самом деле истина окажется вовсе не такой, какая ему воображалась.

Я ничего не понимаю в медицине и не сумел бы отличить ветрянку от испанки. И потому, когда Лиззи при мне избавила от мигрени старую миссис Бредшоу, я подумал, что эта женщина — волшебница. Настоящая, какие описаны в сказках Шарля Перро или Ганса Андерсена — мне читала их няня, когда я был маленьким, и я тогда твердо для себя решил, что все эти истории — о гадком утенке, оловянном солдатике, девочке в красной шапке, золушке, нашедшей своего принца, — записаны авторами с натуры, все рассказанное приключилось либо с ними самими, либо с их соседями, родственниками или приятелями. С этим убеждением я вырос, и даже война, где мне пришлось видеть, как люди остаются калеками и никто не приходит, чтобы волшебным словом вернуть им здоровье или жизнь, даже война, говорю я вам, не заставила меня изменить убеждения.