Что там, за дверью? - Павел Амнуэль

— Это, — усмехнувшись, сказал сэр Эндрю, — мои творческие потуги. Мазня, — он пренебрежительно махнул рукой. — Садитесь, господа, сейчас Сэнди принесет портера, и мы поговорим по душам, ведь, как я понимаю, вы пришли ко мне не для того, чтобы нанести визит вежливости.

— Это мой старый друг Майкл Бронсон, — представил старшего инспектора Кервуд, — я пригласил его к себе на уикенд…

— Да, да, — подхватил сэр Эндрю, — так получилось — случайно, конечно, — что ваш старый друг, дорогой Стефан, работает в Скотланд-Ярде в должности старшего инспектора и когда-то был вашим непосредственным начальником…

— Что не помешало нам, — продолжил Бронсон, — остаться друзьями.

Они разместились за столом — хозяин в старом, но дорогом, судя по обивке, кресле, а гости на не очень удобных стульях с высокими резными спинками. Вошла Сэнди — женщина лет шестидесяти, полнота которой выглядела так же естественно, как грузность сэра Фальстафа или худоба Шерлока Холмса — и поставила на стол три пивные бутылки и три большие кружки.

— Спасибо, Сэнди, — поблагодарил сэр Эндрю. — Ты можешь идти, то есть я имею в виду — идти домой, я тут с гостями сам расправлюсь.

— Хорошо, хозяин, — пробормотала женщина и вышла, не бросив на посетителей даже единственного взгляда — как смотрела на сэра Эндрю, так и продолжала смотреть, пятясь из комнаты.

— Звучит зловеще, — сказал Кервуд, наливая себе пива. — Если вам, сэр Эндрю, не очень приятно наше общество, то…

— Бросьте, Стефан, — хозяин налил пива сначала в кружку Бронсона, а потом в свою, но пить не стал, держал кружку в обеих руках и переводил взгляд с одного гостя на другого. Взгляд сэра Эндрю был ясным, умным, и еще Бронсон ощутил в нем невысказанную, а может, и невысказываемую в принципе боль — так смотрит большой породистый пес, несправедливо наказанный хозяином.

— Вы же знаете, — продолжал сэр Эндрю, — я всегда рад видеть вас у себя. И вас, старший инспектор, чем бы ни было вызвано ваше посещение.

— Желанием познакомиться, — объяснил Бронсон, — и ничем больше.

— Да-да, — пробормотал сэр Эндрю и отхлебнул наконец из кружки. — Я знаю, какие по деревне ходят разговоры. О Лиззи, я имею в виду. Люди… Они привыкли к тому, что Лиззи всегда поможет, у Мюрреев позавчера сын упал с забора, милейший наш доктор вправил парнишке сустав, но боль все равно сильная, старый Генри пришел ко мне… то есть к Лиззи, конечно, все уже привыкли, что она… И очень сокрушался, что Лиззи нет дома, у него на лице было написано: уехала, как же, врешь, старый мерин, не могла она уехать, потому что…

Он допил пиво, налил из бутылки еще — медленно, чтобы пена не поднималась пышной шапкой, а ложилась плотным одеялом.

— Потому что… — не выдержал Бронсон.

— Потому что, — спокойно сказал сэр Эндрю, — за четыре года, что Лиззи прожила со мной, она ни разу не выезжала дальше дома Карверов, что на окраине со стороны дороги на Бистер-менор. И желания такого у нее не было. А люди привыкают. Вы-то наверняка знаете, старший инспектор, как быстро привыкают люди к определенным вещам.

— Миссис Сигленд, — сказал Кервуд, — уверяет, что леди Элизабет не получила ни одного письма из Эдинбурга. Ни одного — в последнее время тоже.

— Значит, — заключил сэр Эндрю, — подруги не существует в природе, и никуда Лиззи не уезжала, а лежит где-то в моем саду под землей…

— Мы ничего такого не думаем! — запротестовал Кервуд и в волнении едва не опрокинул кружку.

— Знаете, — задумчиво проговорил сэр Эндрю, — чтобы прекратить кривотолки… Почему бы вам, господа, не обыскать мой сад? Садовник поддерживает у меня полный порядок, и если там есть свежевыкопанная… — он так и не решился произнести слово «могила», сделал красноречивую паузу и продолжил чуть изменившимся голосом, — то вы безусловно это заметите.

— Мы не собираемся… — начал Кервуд, но сэр Эндрю прервал его:

— Я даже настаиваю на этом, господа. Слухи… Как это… противно! Я… я обожаю Лиззи, вы понимаете меня?

Он поднялся и отошел к одному из выходивших в сад окон. Возможно, сэра Эндрю душили слезы — голос его стал напряженным и приглушенным, он говорил, не глядя на гостей, фразы накатывали одна на другую, как волны на берег, перекрываясь и пенясь. Бронсон старался не упустить не только ни одного слова, но и интонации, движения сэра Эндрю. Старший инспектор чувствовал: не в словах, произнесенных вслух, откроется правда об этом человеке и женщине, которую тот наверняка любил больше жизни, не в словах, а, возможно, в незаметном для самого сэра Эндрю жесте, движении — даже не руки или головы, а невидимом душевном движении, которое в чем-нибудь отразится: в интонации или тембре голоса.

— Когда она приехала… я увидел ее… Представьте себе восход солнца, раннее утро, вы стоите у окна и смотрите на холмы, все серое, и кажется, что будет серым всегда, но вдруг из-за холма — вон там, где дерево на вершине, — вырывается яркий зеленый луч, и все вспыхивает в вашей душе, а за зеленым лучом появляются желтый и оранжевый, и вы не видите солнца, хотя оно взошло — вы видите то, что скрыто, вас не ослепляет свет, вы… нет, это я о себе говорю, все было серым в моей жизни, и появилась она, нас многие осуждают, да что я говорю — нас осуждают все за то, что мы с Лиззи живем в грехе, но это не грех, господа, это счастье, а счастье вне времени и пространства, оно само по себе, и если его зафиксировать на бумаге в присутствии свидетелей, оно исчезает, как зеленый луч, если его сфотографировать, я пытался, не сфотографировать, конечно, на пластинке все равно не видно изумрудной зелени и уж тем более ощущения счастья, я пытался нарисовать, но все равно…

Бронсон кашлянул, и монолог сэра Эндрю прервался на полуслове.

— Да, — сказал он, повернувшись к гостям, — все так и было, господа.

— Жаль, — проговорил Бронсон, допив свой портер и промакнув усы лежавшей на столе салфеткой с вышитой монограммой «ЕР» в углу. — Жаль, — повторил он, — что мое пребывание в Блетчли-менор столь кратковременно и в воскресенье вечером мне придется вернуться в Лондон. Леди Элизабет, видимо, возвратится из Эдинбурга позднее?

— Позднее, — сказал сэр Эндрю, и что-то послышалось в его голосе такое, отчего старшему инспектору захотелось пожалеть этого высокого, уверенного в себе мужчину. Ощущение было странным и мимолетным, в следующее мгновение Бронсон подумал о том, что Притчард так и не ответил на по сути прямой вопрос. Настаивать на ответе Бронсон не считал возможным, он и так едва ли не перешел границы приличий.

— Вы все время проводите в деревне? — спросил он, меняя тему разговора. — Видите ли, я сугубо городской житель, и мне кажется, что здесь можно замечательно отдохнуть денек-другой, может, даже неделю или месяц, но жить здесь… для этого нужно иметь особый склад характера, я правильно понимаю?