Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

– Поставить под удар честь сестры? Ты удивляешь меня, Элеонора.

Она поднимает брови. Неужели граф Винчестер не сумеет сосчитать до девяти? Когда родится ребенок, все королевство узнает правду.

– Тогда извинение представляется нашим единственным средством. Несколько слов с твоей стороны, несколько всхлипов на груди графа. Не слишком высокая цена за счастье сестры. – «И за дружбу Симона де Монфора», – могла бы добавить она. Учитывая ворчание баронов по поводу «чужаков» и «иностранок», Элеоноре еще может понадобиться поддержка Симона.

Генрих смотрит на нее так, будто она говорит на непонятном языке.

– Король не извиняется перед своими вассалами. Мы должны, Элеонора, олицетворять силу и никогда не показывать слабость. Иначе беда. Узурпаторы всегда наготове, вожделея занять наш трон.

Если годы в Провансе чему-то научили Элеонору, то прежде всего тому, что монаршая власть зиждется не на отрицании трудностей, а на признании их. Но на этот раз она оставляет свое мнение при себе.

Толпа прибывала с каждым днем. Теперь, почти через неделю после венчания Монфоров, уже тысячи стучат в ворота замка, размахивают факелами, швыряют камни, потрясают кулаками.

– Прогнать иностранцев прочь! – кричат они, забыв, что и их прадеды пришли из Нормандии, Германии, Уэльса. Граф Винчестер, чьи предки были шотландцы, разбил все свои бочки с французским вином, заявив, что к его столу будут подавать только «добрый британский эль». И сразу же список гостей на его пир в честь Св. Дэвида Шотландского сократился до нескольких че-ловек.

– Чертов Симон де Монфор! – выплескивает на Элеонору свой гнев Генрих в ее покоях, когда портные подгоняют на ней новое платье из Парижа. – Черт бы побрал его амбиции! Он всегда хватает то, что выше его. Из любви к Богу я бы отдал ему что угодно, кроме моей сестры.

– Но ты отдал ему сестру. – Элеонора поворачивается и разводит руки. – И не из любви к Богу, а из любви к своей сестре.

– Да, но где любовь к Генриху? Притязания Симона не знают границ. Скоро он потребует мой трон.

– Чепуха. – Она снова поворачивается. – Симон не только твой зять, но еще и француз. А французы, как мы сейчас ясно слышим, непопулярны в Англии.

– Лучше бы они прекратили этот шум. – Генрих топает к окну и захлопывает ставни. – Кричат, требуют голову Симона, а на каком основании? Он ничего не делал без моего согласия.

– Тогда скажи спасибо, что они не требуют твоей головы.

Входит дядя Гийом, только что со свадьбы дяди Томаса. Он готов обнять Элеонору, но мешают булавки на ее талии и боках. Генрих целует его, как давно пропавшего брата, он так рад видеть друга, что не замечает его мрачного настроения.

– Никто не требует вашей головы, Ваша Милость, но скоро может дойти и до этого, – говорит дядя. – Ваш брат пользуется большим влиянием в Англии.

– Ты хочешь сказать, что большим влиянием пользуется его кошелек, – говорит Элеонора.

– Думаете, за всем этим, – король указывает на окно, – стоит Ричард? И по такому пустяковому поводу столько шума?

Дядя скрещивает на груди руки:

– Ходят слухи, что граф Корнуоллский мечтает стать следующим королем.

– Он всегда считал себя более способным к правлению, – замечает Генрих. – И не раз мне об этом го-ворил.

Избавившись от булавок, Элеонора сходит со скамеечки.

– Для Ричарда важны деньги, а не власть. Он и так уже богат, как король, без всяких волнений.

– А королем он потеряет свое богатство, – говорит Генрих. – Одна Гасконь высосет его, как мозговую косточку.

– Он заявляет, что и так потерял большую часть своего состояния. – Дядя подходит к окну взглянуть на улюлюкающую толпу. – Все бароны пострадали, когда прибыл папский легат с требованием денег на очередную кампанию в Утремере.

– Я бы не стал слушать этих горлопанов. – Генрих подходит, чтобы закрыть и это окно. – Оттобуоно[33] – хороший человек.

– Он напоминает мне змею, – говорит Элеонора. – У него хитрые глаза, и он постоянно высовывает язык.

– И как у змеи, его укусы ядовиты. – Дядя протягивает руку, словно чтобы снова распахнуть окно, но вовремя останавливается. – Пусть только кто-то откажется платить – тут же получит отлучение от церкви. Я слышал, папа Григорий отлучил Роджера де Куинси.

– И наказание, несомненно, вполне заслуженно, – фыркает Генрих. – Попытайся донести это до его вилланов. При закрытых церквях – кто будет хоронить их умерших? Кто будет венчать? Кто будет крестить младенцев или совершать последний ритуал? Господ убивали и за меньшее.

– Женитьба Элеаноры и Монфора – только повод для восстания, – говорит Элеонора.

– Бароны хотят отослать Отто обратно в Рим, а Генрих отказался. Наверное, они думают, Ричард это сделает.

– Ричард никогда не подложит мне свинью. – Генрих снова открывает окно и смотрит на своих шумящих подданных. – Он, может быть, высокомерен, даже жаден, но мы с ним братья.

– Но разве вы не слышали? – Дядя в упор смотрит на него. – Нет, наверное, не слышали. Если бы не мои рыцари, я бы не пробился через эту толпу. Не могу представить, чтобы пробились гонцы.

Его нахмуренные брови предвещают дурную весть. Элеонора хватает Генриха за плечо, обнимает его – и саму себя.

– Вчера я высадился в Пяти Портах, – говорит Гий-ом. – Там граф Ричард Корнуоллский собирал наем-ников.

У Генриха отвисает челюсть:

– С какой целью?

– С целью напасть на вас, Ваша Милость. Говорят, сэр Ричард собирается завладеть короной.

– Невероятно! – Генриху словно стало плохо. – Только не Ричард. Боже мой! Мятеж? А потом что – он посадит меня в Тауэр? Повесит? За то, что я не спросил его разрешения, когда отдавал руку сестры? – У короля такой вид, будто он сбился с дороги и теперь обозревает незнакомый и безрадостный горизонт. – Если бы он знал правду! Впрочем, может быть, он собирается напасть не на меня, а на Симона.

– Ни на кого он не хочет нападать, – успокаивает его Элеонора. – Ричард – не боец, ты забыл об этом?

Генрих когда-то рассказывал ей историю, как в юности Ричард бросил уроки фехтования. Избегал турниров даже в качестве зрителя: от вида крови ему становилось плохо. Он известен как переговорщик, а не боец.

– И все-таки несколько лет назад он убил одного из своих слуг, – вспоминает Генрих. – Поймал его в сокровищнице, когда тот набивал мешок деньгами. Зарубил мечом. Ричард любит деньги больше, чем свою душу.

– Тогда мы знаем, что делать.

– Я не хочу сражаться с ним и не посажу его в тюрьму, – говорит Генрих. – Наше родство кое-что значит – по крайней мере, для меня.

– Нам нет нужды сражаться с Ричардом, если мы можем его купить, – отвечает Элеонора. – Нужно только выяснить его цену, и тогда, как бы это ни было больно, мы должны ее заплатить.