Новый Мир ( № 1 2012) - Новый Мир Новый Мир

— Что это было, Азер? — спросил я, когда мы тронулись обратно.

— Это был правильный баран, правильно зарезанный мусульманином. Чистая пища, халал.

— Что?

— Исполненный обет, сбывшаяся молитва — не остаются без ритуальной трапезы.

— Нет, я не о том. Ты видел, как я вел себя в этом пире?

— Ну да.

— Почему у меня ощущение, что я обходил два разных надгробия: одно было из известняка, цельное, белое, второе — цветное, с резьбой, куда я просовывал пальцы?

— Так и было: сначала в пире Хасан, а потом в этом, втором… Там какая-то святая лежит, сеидка [18] . Ты там пальцы-то и просовывал…

— Пальцы помню… Не помню, как переходил из пира в пир. Там женщина была — другая, да? В синем платке? Молодая?

— Что, понравилась? — рассмеялся Азер.

— Да я не про то…

— Ты все что-то не про то, — опять усмехнулся Азер.

— В каком смысле?

— В смысле, обедать давно пора.

V. ЭМИЛЬ

Теперь надо рассказать об Эмиле. Потому что бывает так, что один человек может сказать о стране больше, чем все, что ты в ней увидишь. Вот из таких людей был Эмиль. Мы встретились с ним недалеко от гостиницы, на бульваре под флагом, вскоре после того как расстались с Азером. Я прождал лишние пять или семь минут, влажное полотнище флага грохотало над моей головой, ветер дул одновременно со всех сторон, и я опять подумал, что это бакинское тепло ранней весны — оно обманчиво и коварно, к тому же я не переставал чувствовать себя простуженным, а завтра нам предстояло ехать далеко за город — на Гобустан. Поеживаясь от ветра, я прошелся по пальмовой аллее, вглядываясь в прохожих и отвергая одного за другим по необъяснимому принципу предузнавания. Как это объяснить? Я никогда не видел Эмиля и не знал, каков он из себя, фотограф из журнала «YOL». Любой человек, проходящий мимо, мог бы оказаться им, и все-таки, вглядываясь в лица людей, я твердо знал, что и этот прохожий, и другой — не тот человек, с кем я должен встретиться. Ну а потом он появился — высокий парень в утепленной джинсовой куртке, лет тридцати пяти, тонкие, красивые черты лица, черные проницательные ясные глаза, волосы, явственно более длинные, чем предписано местной негласной традицией, приятный негромкий голос.

Я объяснил, что меня интересует Гобустан — ведь он наверняка был там.

— Все это можно посмотреть в редакции, — согласился он. — Но я предлагаю сначала совершить небольшую экскурсию по Старому городу. Вы там уже были?

— Вчера ночью немного погулял там, но с удовольствием…

На улицах Ичери Шехер мы обнаружили лавочки торговцев антиквариатом, которые вчера ночью, естественно, были закрыты. В магазинчиках побольше продавались роскошные ковры, всех видов сосуды из бронзы и прекрасные куклы. В общем, Ичери Шехер жил обычной жизнью туристического центра, и в этом смысле от него трудно было ждать чего-то неожиданного. Правда, дворец ширваншахов — правителей средневекового государства Ширван, живущего в моей культурной памяти благодаря нескольким пушкинским строчкам, произвел на меня сильное впечатление: это был небольшой, но очень крепко «связанный» архитектурный комплекс из светло-желтого известняка, как и все, за редким исключением, постройки Старого города. Сам дворец, выстроенный в два этажа, не казался особенно роскошным. Правда, женщина-экскурсовод не преминула сказать, что красивые, покрытые небесной глазурью купола дворца и мечети пострадали во время бомбардировки города русской эскадрой в 1806-м, а позднее, когда здесь разместились русский гарнизон и арсенал, внутренние покои дворца были перестроены, из 25 комнат верхнего этажа было сделано 16 и от отделки ничего, естественно, не сохранилось.

Женщина, которая вызвалась провести экскурсию, была пожилой и доброй, никакого упрека за две дыры, проделанные русскими ядрами в куполах, ни за то, что дворец был отдан на постой солдатам. Просто это была правда и память народа — и все. Правда о том, как создавалась Империя, — чего мы, изучавшие историю при социализме, естественно, знать не могли.

Хотя, в общем, следовало бы. Неплохо было бы, в смысле общекультурного развития, также знать, что дворцовый комплекс ширваншахов в Баку, поздняя резиденция ширваншаха Халилл Улаха I (1417 — 1465), окончательно перенесшего столицу из цветущей, но сейсмически невероятно опасной Шемахи в Баку, — это воистину драгоценный, как принято теперь говорить, артефакт, сохранившийся от почти 700-летней истории Ширвана — древнего государства, существовавшего на территории нынешнего Азербайджана. Эта «драгоценность» понятна: бурный конец Ширвана в схватке с персидским шахом Исмаилом, гибель на поле боя последнего ширваншаха Фарруха Ясара (1465 — 1501), взятие персами Баку, уничтожение всего архива рукописей, запечатлевших историю Ширвана, разграбление и разрушение легендарной цитадели Бугурт, сокровищницы ширваншахов в предгорьях Большого Кавказа, и, наконец, фатальная гибель от очередного землетрясения старой Шемахи, на протяжении столетий бывшей столицей Ширвана, буквальное поглощение ее землею — все это нанесло непоправимый урон свидетельствам о древнем Ширване [19] . Главным свидетельством остался дворец, полный загадок. Потайные комнаты и подземные ходы, система акустических «телефонов», связывающих этажи и отдельные помещения; мавзолей суфия, громадный банный комплекс, семейная усыпальница и тихие садики с бассейнами, где плавают медлительные губастые рыбы, которые своим безмолвием не могут помешать ни беседе, ни размышлениям, — вот какое сложное, многоуровневое и многофункциональное устройство венчало собой роскошный архитектурный ансамбль Ичери Шехер. Наиболее загадочным оказалось во дворце помещение, которое обычно называют диван-ханэ (то есть зал для совещаний придворных ширваншаха). Однако есть мнение, что это — мавзолей, который возводил для себя последний ширваншах Фаррух Ясар. Его постройка не довершена (остались непроработанными, «пустыми» некоторые детали резьбы). Гипотезу нечем подкрепить, ибо тело несчастного не было даже найдено на поле боя и, естественно, не упокоено. Кроме того, непосредственно под мавзолеем находятся исцеляющие от нехватки материнского молока священные колодцы-пиры…

Дворец скрывал тайну зодчего, имя которого можно прочесть, поймав в зеркало фриз главного портала, глядя на который обычным взглядом можно прочесть лишь имя правящего шаха и каноническое изречение о Судном дне. Свое имя архитектор начертал в зеркальном отражении: Мемар-Али. Эта загадка так и не была разгадана до ХХ века, когда появились ясные, не металлические зеркала…

Тайна идиота: год за годом, 1910, 1911, 1912, он ходил, вырезая повсюду, на стенах, на колоннах и в других местах (даже, по видимости, недоступных человеку), свое имя: Асадъ Керимовъ. Какой-нибудь скучающий татарин, конюх русского гарнизона, величайший знаток дворца… Загадка не в том, что имя свое он вырезал, по-видимому, тайно (ну не на глазах же офицеров он это делал?), а в самой несоразмерности идиотской задачи потраченным усилиям, в самой невозможности ответить на вопрос: почему один (архитектор) создает из своего имени подлинный артефакт, а другой тупо скоблит ножом: Асадъ Керимовъ, Асадъ Керимовъ, Асадъ Керимовъ…  Необъяснимо, как всякая дегенерация…

Дворец-загадка… Похоже, Эмиль знал, куда привести гостя…

Исподволь я наблюдал за ним.

Аристократизм — вот слово, которое непроизвольно рождалось из этих наблюдений. Достоинство. Осанка — слово, которое почти выпало из российского обихода при характеристике героев, как будто все мы давно уже потеряли это присущее человеческому облику качество и ходим, безвольно опустив голову и плечи. Но тут осанка была налицо. И голову свою Эмиль нес высоко. Негромкая, но выразительная, без единой неправильности русская речь, изысканная вежливость и в то же время некоторая отстраненность, как будто, прогуливая меня по территории дворца, Эмиль не переставал думать о чем-то своем.

Начало уже смеркаться, когда музей стали закрывать, и мы вдвоем отправились в редакцию. Она размещалась в глубине Старого города, в каком-то глухом дворе, вход в который Эмиль отпер своим ключом. Во дворе лежала огромная, сломанная ветром ветвь старого дерева.

— Вот это да! — воскликнул Эмиль. — Март — самый ветреный месяц в Баку. Слышишь, как воет ветер? Это гярб, ветер с востока…

Я взглянул вверх. Мы стояли на дне двора как на дне колодца. Я разглядел наверху какую-то обмазанную глиной и обмотанную полиэтиленом лачугу, никак не вписывающуюся в парадный ансамбль Ичери Шехер, но, очевидно, оставшуюся от времен какой-то принципиально иной достоверности этого места. На снимках начала ХХ века Старый город похож на Бухару — глинобитные мазанки, лепящиеся одна к другой, как соты насекомых…