Подземелье - Ваня Мордорский

точным и расслабленным, зажатой рукой ты ничего не сможешь.

Потом переходил к следующему ребенку.

— А ты чего так резко бросаешь? Хочешь выбить себе плечо или другую травму получить? Начинай по-новой и делай как я показываю. Я слежу, давай-давай!

Однорукий действительно успевал следить за каждым.

Зур’дах бросал камни неплохо, но далеко не лучше всех. Вновь отличилась Кайра. Может ее броски и не были такими мощными как у него, зато они были точными и быстрыми. Тут ей равных не было. Она попадала ровно туда, куда хотела.

— А ты молодчина, девочка. — похвалил ее несколько раз однорукий, потрепав по голове.

Похвальба тренера была большой редкостью, поэтому Кайра сразу приподнимала голову от гордости.

Обычно, наблюдать за ее бросками Зур’даху было радостно и приятно. Но сегодня что-то было не так. Что-то зудело в душе, не давая покоя. И глядя на однорукого и Кайру, он пытался понять — что же ему не дает покоя.

Гоблиненок застыл, перебирая мысли и воспоминания. Ища то, что его беспокоило.

Я уже видел что-то похожее… — понял он вдруг.

Точно такая же сцена.

А потом резко нахлынула боль, кольнувшая сердце так сильно, что он аж присел.

Кая! — чуть не вскрикнул он.

Ведь на какое-то время он совсем забыл о ней.

И резко всплывшее воспоминание встало перед ним совсем живое, будто это случилось только вчера. Воспоминание о том, как Драмар учил бросать камни Каю, и как хорошо у нее получалось. И как потом такими бросками она помогала ему в боях с тварями Подземелья.

Дыхание перехватило и он еле удержался, чтобы не заплакать.

Сердце сдавило невидимой рукой, выжимая из него все соки.

Больно.

Зур’дах замахал рукой, пытаясь прогнать это слишком болезненное воспоминание.

Вытерпеть.

Хорошо хоть тренировка через десяток минут закончилась и они двинулись к казарме. Потому что долго наблюдать за бросками Кайры он бы не смог — слишком всё было похоже.

До сна оставался час отдыха.

Зур’дах пошел на задний двор казармы и молился, чтобы никто за ним не увязался. Он не хотел чтобы ему мешали. Мешали плакать.

Едва он сел как появился паук. Он залез на руку гоблиненка, и, заглядывая в глаза своего кормильца, как бы спрашивал — почему ты плачешь?

Зур’дах громко выдохнул и вытер слезы. А уже через пару мгновений взгляд его наткнулся на разбросанные белые мелки, которые теперь всегда лежали тут.

Встав, он немного походил возле них, а потом взял парочку в руки и отошел от казармы.

Он смотрел на пол и ему захотелось что-то нарисовать.

Кого-то.

Руки рванулись нарисовать Каю, но Зур’дах сдержался.

Нет…начинать следовало не с Каи. Воспоминания, образы вставали перед глазами одно за другим.

Я должен нарисовать их всех. Каждого.

Гоблиненок сел, привел дыхание в порядок, и чиркнул мелком по камню.

Линия.

Еще линия. Точка.

Он не спешил, это было слишком важно, чтобы спешить.

С каждой черточкой его рука двигалась все свободнее и свободнее, и вскоре уже сама начала выводить линии, черты лица, которые он рисовал уже не единожды.

Вскоре из линий и точек начало получатся лицо. И получалось хорошо, совсем как живое.

Через минуту размышлений, Зур’дах решил впервые добавить к лицу и тело.

Нарисовать в полный рост.

* * *

Тар’лах собрал всех детей в казарме, Дах куда-то запропастился, поэтому собирать и укладывать детей пришлось ему. Отдых закончился. Пора было идти спать. Не хватало только одного ребенка.

Зур’дах! — мысленно воскликнул он.

— Ну кто бы сомневался… — буркнул он уже вслух, — Вечно этот засранец прячется по всем углам.

Выйдя из казармы тренер громко выдохнул:

— Ну, говнюк, сейчас мы тебя найдем. Давно хотел тебя отделать.

Однорукий был сегодня не в духе, несмотря на порадовавшую его на тренировке Кайру, а потому с удовольствием зарядил бы любому, неважно какому ребенку подзатыльник-другой. Как назло все вели себя примерно и тихо, будто чувствуя настроение надсмотрщика.

Ожидаемо, он нашел мальчишку на заднем дворе казармы. Тот что-то рисовал. Как обычно.

— Зур’дах! — окликнул он его, — Сколько можно сидеть, все уже ложатся спать! Живо в казарму!

Мальчишка медленно поднялся сжимая мелок в руке. Глаза у него были красные, воспаленные, а лицо…лицо, будто он не спал целую неделю, таким оно истощенным и изможденным оно было.

Тар’лах подошел поближе и слова застряли у него во рту.

Потому что подобное он видел впервые. Перед ним были рисунки…рисунки в полный рост. Да, он видел что Зур’дах рисовал раньше, но это…это было на другом уровне. Таких реалистичных изображений он никогда не видел. Нет, — он конечно видел изображения на посуде и других предметах у дроу, но тут…Тут было что-то совершенно другое. Лица были как живые. Будто на тебя смотрят и пронзают взглядом.

Тар’лах сглотнул.

— Кто это?… — тихо спросил однорукий, сделав шаг вперед, не в силах оторвать взгляд.

Лицо Зур’даха, этого засранца, которого он невзлюбил с первого дня, приняло какое-то почти суровое, и отрешенное выражение. Такое, какого вообще не ждешь от ребенка.

— Вот это… — палец его указал на первый рисунок, — Моя мама…

Однорукий никогда не видел гоблинши подобной красоты. Лицо ее было грустным, печальным и обреченным одновременно.

Почти десяток мгновений он молчал.

— И что с ней случилось? Она погибла там, со всем вашим племенем?

Спрашивать подобное не хотелось, но он все же спросил.

— Нет, — резко ответил Зур’дах, — Ее изуродовала одна сука. И после этого мама…мама…- мальчишка не мог произнести слова, но все же выдавил из себя, — Покончила с собой.

Однорукий застыл. Слова были будто вердиктом, итогом всей жизни этой женщины.