Анатомия страха - Джонатан Сантлоуфер

Хулио дернул меня за руку:

– Ты слышал, она сказала «сотни лет». Значит, пуэрториканцы тоже имеют историю и не такие никчемные, как нам пытаются вбить в голову.

Этот день изменил Хулио. Когда он вышел из колонии для несовершеннолетних, то сразу потащил меня сюда. А потом, много лет спустя, став адвокатом, вошел в попечительский совет музея.

Терри направилась к серии ярких портретов «Бунтующие душой» работы Хасмин Эрнандес. Тут я проявил эрудицию:

– Это Хулиа де Бургос, знаменитая пуэрториканка, поэт, а это Пири Томас, писатель, автор автобиографии «На этих убогих улицах». А вот это Эдди Палмери, джазовый пианист и руководитель оркестра.

– А про того можешь не говорить, – улыбнулась Терри. – Боба Марли я знаю. – И она замурлыкала его песенку «Не плачь, женщина».

Мы направились осматривать основную экспозицию, начинающуюся скромными и строгими работами Феликса Гонсалеса-Торреса.

– Что это? – Терри показала на пачку листов на полу, размером примерно метр на метр и сантиметров пятнадцать толщиной. Что там было изображено, трудно определить: то ли волны, накатывающие на песчаный берег, то ли облака, окутывающие горную вершину.

– Подними один лист, – попросил я.

– А сигнализация не сработает?

– Поднимай, не бойся.

Она сняла верхний лист.

– О, так тут везде одно и то же.

– Понимаешь, Гонсалес-Торрес хотел, чтобы его произведения мог иметь каждый желающий. Так что это просто стопка ксерокопий.

Терри свернула лист.

– Вставить в рамку и повесить? Это же произведение искусства, притом бесплатное. – Ее внимание привлекли небольшие рамки на стене с надписями. Она прочитала одну: – «Центр контроля и профилактики заболеваний 1981 стрикеры[37] 1974 туфли для исполнения эротических танцев 1965 кукла Барби 1960 хулахуп 1958 «Диснейленд» 1955 стереокино 1952». – Повернулась ко мне. – Что это значит?

– Случайная последовательность различных фактов и понятий с целью вызвать у зрителя неожиданные ассоциации.

– Нет, Родригес, подобное искусство не для меня.

– Оно вообще для немногих, но ты должна знать, на каком языке говорят такие художники.

– Полагаешь, может пригодиться в работе?

– Да, – сказал я. – Должен признаться, что Гонсалес-Торрес тоже не мой художник. Его концептуальные выверты кажутся мне чересчур заумными. Для него идея важнее холста и красок.

– Так много дешевле.

Я рассмеялся и увлек Терри в другой зал, где были выставлены карнавальные пуэрто-риканские маски семнадцатого века.

– Боже! – охнула Терри.

Я залюбовался ее прекрасным лицом рядом с ужасной маской рогатого дьявола.

– Ищешь десять различий, да?

Я засмеялся:

– Если бы не рога, то различий вовсе бы не было.

– Я знаю, – произнесла Терри, – ты сейчас читаешь, что написано на моем лице, по своему дурацкому методу. – Она хлопнула меня по руке.

– Угадала, я действительно пытаюсь понять, что говорят твои лицевые мышцы.

Она с вызовом посмотрела на меня:

– Ну и что там написано?

Я преувеличенно внимательно вгляделся.

– Так-так, опущенная нижняя губа и вскинутая правая бровь – явные признаки раздражения и самонадеянности. Веки чуть опущены, что означает легкую печаль. Итак, на твоем лице написано: «Я хороша собой, я великолепна, а этот человек, который стоит напротив, вчера мне испортил настроение. Он противный, но все равно хороший».

– Идиот. – Она засмеялась и спрятала лицо в ладони.

– Ну что, я попал в точку?

– Да, кроме того места, где ты хороший. – Она не отнимала рук от лица. – Ладно, Родригес, не смотри на меня больше. Хватит читать.

– Боишься, я прочитаю что-нибудь не то?

– Хватит. – Она снова хлопнула меня по руке.

– Что ты все дерешься?

– Считай это хорошим знаком.

Мы закончили обход музея в сувенирном магазине, где Терри купила коробку канцелярских принадлежностей и конвертов с репродукциями картин Фриды Кало, а я несколько открыток с кадрами из испаноязычных фильмов пятидесятых годов.

На улице голые зимние деревья в Центральном парке картинно смотрелись на фоне аспидно-серого неба. Я притянул Терри к себе и поцеловал. Она охнула, уперлась мне в грудь, и мы стали целоваться.

– Ты с ума сошел.

– Извини, не смог удержаться.

Она покачала головой и улыбнулась.

Он чувствует, как желчь поднимается к горлу. Целующиеся вызывают у него острую ненависть. Вот сука! Может, она наполовину латиноамериканка, как Родригес? Или еврейка?

В музей направляется группа школьников, и он, прячась за ними, подходит ближе. Они разговаривают, смеются, не осознавая, что он рядом. Затем Родригес поднимает руку, рукав его куртки сползает, и открывается татуировка.

Он глубоко вздыхает и быстро делает в блокноте несколько набросков, затем натягивает на лоб шапочку и следует за ними.

В управление мы возвращаться не стали, а поехали ко мне. Терри сказала, что в этому году это у нее первый выходной, но она все равно чувствует себя виноватой.

Мы сразу оказались в постели. А позднее я показал Терри свои последние рисунки.

– Конечно, информации пока маловато, – вздохнула она, – но, знаешь, что-то чувствуется в нем знакомое. Когда ты их сделал?

– Вчера ночью. Просто по наитию.

Терри пристально посмотрела на меня, словно пыталась разглядеть что-то внутри моей головы.

– Не надо так смотреть, будто я какой-то псих. Вот и Дентон на меня так смотрит.

– Дентон это делает специально. Он уверен, что я с тобой сплю.

– Как он узнал?

– Он не узнал, а догадался. – Она снова посмотрела на рисунки. – А что, если привлечь наших компьютерных умников? Пусть они поиграют с этим, вероятно, что-нибудь придумают.

– Ты намерена пригласить еще одного рисовальщика?

– Не надо обижаться, Родригес, я просто так предложила.

– Да, это у меня больное место. Дело в том, что большинство компьютерных рисовальщиков ничего в живописи не понимают. Научились таскать по экрану рты и носы и считают, что…

– Ладно, успокойся. Я подумала, что это как-нибудь ускорит дело. Ты надеешься сюда что-то еще прибавить?

– Не исключено, – ответил я, твердо решив, что покажу рисунки бабушке. Теперь это мне уже не казалось идиотизмом.

– Как только появится что-нибудь новое, сразу иди ко мне.

И тут на меня опять накатило. Подозрения, паранойя – называйте как хотите. Что я нужен Терри только чтобы по рисункам вычислить преступника. Не знаю почему, но я разозлился.

– Ты чего? – спросила Терри, глядя на меня.

– Ничего.

– Врешь. Родригес, я не умею читать по лицам, но вижу, что ты чем-то раздосадован.

– Нет.

– Ладно.

Я проводил ее до такси. Садясь в машину, она произнесла:

– Родригес, если тебя что-то тревожит, лучше расскажи.

– Мне нечего рассказывать, кроме того, что завтра я отправлюсь в Бостон.

Терри вздохнула и захлопнула дверцу. Такси отъехало.

Наконец они выходят из дома. Руссо садится в такси, а Родригес смотрит вслед автомобилю, пока он не сворачивает за угол. Он внимательно наблюдает за ними, а его веки постоянно открываются и закрываются, как затвор фотоаппарата, посылая в мозг один снимок за другим, снова… и снова… и снова.

35

Я проснулся в восемь часов. Раздраженный и встревоженный. Почему? Анализировать не хотелось. Быстро позавтракал, собрал принадлежности для рисования и двинул по Седьмой авеню. Верхушки манхэттенских небоскребов растворялись а серебристом утреннем небе, а свежевыпавший снег превращал все вокруг в скульптуры.

На Пенсильванском вокзале было, как всегда, многолюдно. Я купил билет на десять двадцать, на экспресс, что сокращало поездку примерно до четырех часов, уселся, раскрыл свежий номер журнала «Роллинг стоун», но не мог сосредоточиться на чтении. Из головы не выходила Терри и незаконченный рисунок.

Я закрыл глаза и попытался отвлечься. Вообразил Терри в постели. Отвлекся, но не расслабился. Потом вспомнил песчаный пляж под голубым небом во время моей первой и единственной поездки в Пуэрто-Рико. Мне тогда было девять лет. Мы с отцом много часов строили большой песчаный замок, который за пять минут смыли волны. Остались лишь округлые холмики. Отец тогда сказал: «Мы с тобой построим другой». Но нам так и не удалось ничего построить.

Он наблюдает за Родригесом, как тот уходит с сумкой на плече, где лежат принадлежности для рисования, следует за ним пешком до Пенсильванского вокзала, опустив голову, становится в очередь за билетом, между ними только три человека. Близость к Родригесу возбуждает его. Убедившись, что тот взял билет до Бостона, он выходит из очереди, возвращается к дому, проскальзывает внутрь за двумя рабочими, которые не обращают на него внимания, входит в лифт, поднимается на нужный этаж. В холле пусто. Он выжидает и принимается за дело. Возится недолго, замок дерьмовый.