Жемчуга - Надежда Гусева

были грубыми, стягивались тяжело и никак не хотели ложиться ровно. Когда в пятнадцатый раз птица получилась кривой, я психанула.

– Что случилось? – спросила Людмила.

– Не получается! Можно я возьму что попроще?

– А это бросишь?

– У меня руки все в мозолях!

– Действительно, – она перевернула мои руки и будто невзначай коснулась пальцами. Меня передернуло. Пальцы нежной Людмилы были твердыми – будто каменными.

– Почему так? – спросила я.

– Это от коклюшек.

Я уставилась непонимающе.

– А, это я знаю, – вмешалась знакомая девочка. – Это бобиночки такие маленькие – кружева плести. Вы и так умеете?

– Умею. Я даже их продаю. Хотите покажу?

Разумеется, мы хотели. И Людмила, как Царевна-лягушка, взмахнула рукой, и из сумки вылетела необыкновенная, воздушная, морозная шаль. Мы ахнули и восхитились. Каждая девочка хотела потрогать это нежное чудо. Неужели это можно сделать руками – вот этими длинными каменными пальцами с загрубевшими подушечками?

– А сколько стоит?

– А узор вы сами придумали?

– А сколько времени ушло?

– Полгода.

Мы рты раскрыли. Полгода!

– Это еще быстро. Иногда уходит года три.

И тут мне стало невыносимо стыдно.

На следующий урок Людмила принесла объемную сумку, вынула мягкий барабан, закрепила булавки. И коклюшки застучали. Их было больше сотни, и мы только диву давались, как они мельтешат в тонких пальцах, как не путаются. И как невыносимо медленно создается тончайшее кружево.

– Здорово!

– Так быстро!

– А можете еще быстрее?

Людмила улыбнулась. Пальцы заметались быстрее.

– Ух ты! А еще?

Коклюшки бились в ритме лихого рила, за ногтями невозможно было уследить.

– Еще! – кричали мы.

Лицо Людмилы стало розовым и хулиганским. От смирной тихони не осталось и следа. Она смотрела на нас, а не на изделие – как будто ей и дела не было до того, что творится на барабане. Она улыбалась смело и нахально…

Надрывался магнитофон.

– Еще!

И пальцы, эти тонкие каменные пальцы цепко и молниеносно орудовали деревянными катушечками. Уже казалось – это такое колдовство, и они сами летают, они стали разумны, и еще чуть-чуть – и вырвутся эти деревяшки из человеческих рук, и улетят со стуком в распахнутую дверь…

И, завороженные мастерством, мы кричали и прыгали вокруг – восхищенные, пораженные, увидавшие чудо.

– Хватит, – сказала Людмила.

Коклюшки бессильно повисли. Мы выдохнули.

Я сжала зубы и доплела-таки несчастную сову. По сравнению с кружевами мастерицы это была наскальная надпись неандертальца, но я не жалела, что довела его до конца.

Наконец, когда все было готово, Людмила, вместо того чтобы похвалить, вдруг вынесла сову на суд людской. Такой подлости от нее я никак не ожидала.

– Давайте посмотрим внимательно. Все вместе. Может, чего-то не хватает.

– Да не, все нормально.

– Вообще класс!

– Может, только глаза.

– Ага, глаза… чего-то не хватает.

Сова и правда была какая-то прищуренная, но это казалось незначительным.

– И что делать?

– Думать. Всем думать.

И тогда ради моей разнесчастной совы весь класс забросил работу, и каждый предлагал свои идеи, как сделать плетеную птицу живой и выразительной. И это было удивительно. Мы все были шестиклассниками, все считали себя взрослыми, но глаза чужой совы оказались важны.

Сова получилась замечательной. Но не это было главным. Именно с этих пор мы стали помогать друг другу. Серьезно. Может, для кого-то это и было обычным делом, но не для нас.

А коклюшки стучали. Мы делали свое дело, Людмила – свое. Звучала музыка и тихие разговоры. Домой идти не хотелось. Иногда прямо там же, в занятом на время кабинете русского языка, мы и уроки делали.

И вот однажды Людмила злобно выкрикнула: «Черт возьми!»

Мы прямо вздрогнули.

– А что случилось?

– Торопиться зря не надо – вот что, – уже спокойно сказала она. – Пока я вам фокусы показывала, напортачила.

– Где?

– Да вот!

Мы подошли к барабану и… ничего не увидели.

– Да где же?

– Вот. Этот узел. Он лег в другую сторону.

Мы воззрились на Людмилу, как будто впервые усомнились в ее разумности. Узел, может, и был кривым, но это совершенно не было заметно! Он находился с краю от крупного цветка и всего на долю миллиметра сжимал гармонию кружевного пространства.

– Придется распускать.

– Нет! Да вы что! Вы же столько сделали! Не надо.

– Надо.

– Не заметно же совсем.

– Вам не заметно.

И я решилась.

– Скажите, а это вы тоже на продажу плетете?

– Да, наверное. Пока не решила.

– Но никто же не заметит. Ведь это… целая неделя.

– Больше. Но это ничего, и хуже бывает. Другие, может, тоже не увидят. Я увижу. Это неприятно, но придется распускать.

И до самой весны, в течение еще четырех или пяти занятий Людмила распускала свои неудавшиеся кружева, чтобы потом снова застучать коклюшками.

Это было грустно. Но это было и здорово.

Потому что было это – на всю жизнь.

На Восьмое марта мы дарили подарки учителям, а на Людмилу класс не скинулся – она ведь вела дополнительные занятия. И тогда мы решили отправиться к ней в гости и подарить коробку конфет. Дело это было не таким уж и чисто благородным. Это был повод повидать чудесного Глеба. И вот втроем, замирая от волнения, мы ехали на трескучем лифте на восьмой этаж, препираясь – кто скажет первый и кому нажимать звонок.

Звонок заверещал. За дверью зашоркали чьи-то тапки. И в дверях возник тонкий светловолосый подросток.

Мы стояли как дуры и молчали.

Глеб нас не вдохновил. Он был обыкновенный. И на нем был женский фартук. Так и стоял – в фартуке и в тапках, не подозревая, что разрушает наши девичьи мечты.

– Вы, наверное, к маме. А ее нет. Да проходите вы! Это я, если что, пирог пеку. Хотел… это… на Восьмое марта. С самого утра вожусь. Сметаны извел – жуть. Никак не получается крем, какой надо.

И он улыбнулся – мило и бесхитростно. Прямо как его мать.

– А какой надо? – спросила я, хотя даже блины печь не умела.

– Легкий, взбитый, и чтоб пузырьки не таяли.

– Дашь попробовать?

– Да конечно! Принести? Я много сделал.

– Классный крем, – оценили мы, облизывая пальцы у порога – в дом зайти так и не посмели. – Чего же тебе еще не хватает?

Глеб смущенно мялся.

Но мы догадались сами. Мама его была – Людмила. Та, что из-за одного узелка потратила неделю.

Эпизод 30

Пряники идут!

Школа была новая, и в ней было много новых вещей. Были вещи солидные – ими гордились и всем показывали. У нас микроскоп на каждую парту! Кабинет химии