Грамматика фантазии (Введение в искусство придумывания историй) - Джанни Родари

Это обыгрывание понятий "большого" и "маленького" - первый шаг на пути к пониманию относительности. Придумывать истории в таком роде, где бы фигурировали соотношения-противопоставления "маленький - большой", "высокий - низкий", "худой - толстый", наверняка очень полезно.

Жил-был маленький гиппопотамчик. И жила-была большая муха.

Большая муха часто подшучивала над гиппопотамчиком - высмеивала

его за малый рост... И т.д. (Под конец выясняется, что самый

маленький гиппопотамчик всегда больше самой большой мухи.)

Можно придумать путешествия "на поиски чего-нибудь самого маленького" или "самого большого". Всегда найдется персонаж меньше самого маленького персонажа. Или толстая синьора (эту историю рассказала Энрика Агостинелли), которая еще толще другой синьоры, расстраивающейся из-за того, что она толстая...

Вот еще пример, иллюстрирующий соотношение и относительность понятий "мало" и "много".

У одного синьора было тридцать автомобилей. Люди говорили:

"У-у, сколько у него автомобилей!.." На голове у этого синьора

было столько же волос. И люди говорили: "Хи-хи, как у этого

синьора мало волос..." Дело кончилось тем, что ему пришлось купить

себе парик... И так далее.

В основе всякой научной деятельности лежит измерение. Есть такая детская игра, придуманная, видимо, крупным математиком: игра в шаги. Водящий приказывает играющим сделать то "три львиных шага", то "один муравьиный", то "шагнуть один раз, как рак", то "три раза, как слон"... Таким образом, игровое пространство все время измеряется и переизмеряется, создается и заново пересоздается в соответствии с особым, "фантастическим" мерилом.

Эта игра может послужить отправной точкой для очень интересных математических упражнений: "скольким ботинкам равна длина нашего класса", "скольким ложкам равен рост Карлетто", "сколько штопоров уместится на расстоянии от стола до печки"... А от игры до рассказа - один шаг.

Мальчик измерил в девять утра тень от сосны в школьном дворе:

длина тени была равна тридцати ботинкам. Другой мальчик, из

любопытства, в одиннадцать часов тоже спустился во двор и тоже

смерил тень: она была равна всего десяти ботинкам. Стали спорить,

пререкаться и в два часа дня пошли мерить тень вдвоем:

обнаружилось, что не прав ни тот ни другой. "Тайна сосновой тени",

по-моему, хорошее название для истории, которую можно всем вместе

изобразить и рассказать.

Техника придумывания истории математического содержания с "исполнительской" точки зрения ничем не отличается от той, что мы уже проиллюстрировали на других примерах. Если героя зовут "Синьор Высокий", то судьба его предначертана самим именем, оно определит его характер, его приключения и злоключения: достаточно проанализировать имя, и канва повествования наметится сама собой. "Высокий" будет олицетворять определенную единицу измерения мира, особую точку зрения, имеющую свои преимущества и недостатки; он будет видеть дальше всех, но то и дело разваливаться на части, и его придется терпеливо собирать заново. Он тоже будет что-нибудь символизировать - как всякая игрушка или персонаж. Со временем он может и забыть о своем математическом происхождении, приобрести другие признаки: фантазию обуздывать не надо - пока не иссяк ее заряд, пусть она устремляется вслед за "Высоким", не надо, чтобы наша воля или интеллект ее сковывали. Сказке, для того чтобы она вышла удачной, надо служить преданно, веря в то, что преданность вознаграждается сторицей.

38

РЕБЕНОК, СЛУШАЮЩИЙ СКАЗКИ

Чтобы по-настоящему вникнуть в ощущения трех-четырехлетнего ребенка, которому мать читает или рассказывает сказку, у нас слишком мало точных и заслуживающих доверия данных, поэтому нам, в свою очередь, тоже приходится пускать в ход воображение. Мы бы совершили, однако, ошибку, если бы за исходную точку взяли самое сказку или ее содержание: основные моменты жизни ребенка никак не перекликаются с содержанием сказки.

Сказка для ребенка прежде всего - идеальный способ удержать возле себя взрослого. Мать вечно занята, у отца свой непостижимый ритм жизни, что для ребенка является постоянным источником тревоги. Редко, когда у взрослых находится время поиграть с ним, как хотелось бы ему, то есть самозабвенно, с полной отдачей, не отвлекаясь. Гарантировать это может только сказка. Пока сказка длится, мама рядом, она принадлежит своему ребенку целиком, надолго, а это так приятно - чувствовать себя под крылышком у мамы. Если ребенок, прослушав одну сказку, просит рассказать ему еще - это отнюдь не значит, что она его действительно заинтересовала или что его заинтересовала только сказка - вполне возможно, что он просто хочет растянуть удовольствие, чтобы мама как можно дольше оставалась возле его кроватки или сидела, уютно устроившись вместе с ним в кресле. И чтобы ей тоже было удобно - иначе она, того гляди, вскочит и убежит...

Пока струится плавный поток повествования, ребенок может наконец вволю насмотреться на свою маму, как следует разглядеть ее лицо, глаза, рот... Он, конечно, слушает, но при этом охотно позволяет себе отвлекаться например, если сказка уже ему известна (потому-то он, хитрюга, наверное, и попросил ее повторить), то от него требуется только следить, чтобы ее читали или рассказывали правильно. А пока что главное его занятие рассматривать маму или другого взрослого, ведь такая возможность предоставляется довольно редко.

Голос матери говорит ребенку не только о Красной Шапочке или о Мальчике-с-Пальчик, он рассказывает и о себе. Семиотик мог бы сказать, что ребенка интересуют в данном случае не столько содержание и форма, сколько содержание выражения: голос матери, его оттенки, громкость, модуляции, тембр; от материнского голоса исходит нежность, он развязывает все узелки тревог, отгоняет призраки страха.

Потом - точнее, одновременно - происходит знакомство с родным языком, со словами, их формами и структурой. Мы никогда не сможем уловить тот миг, когда ребенок, слушая сказку, впитывая ее, овладевает определенным соотношением лексических единиц, открывает для себя употребление глагольной формы, роль какого-нибудь предлога, и тем не менее сказка, видимо, дает ему обильные сведения о языке. Силясь понять сказку, он одновременно прилагает усилия и к тому, чтобы понять слова, из которых она состоит, проводить между ними аналогии, делать выводы, расширять или сужать, уточнять или корректировать границы морфемы, протяженность синонимического ряда, сферу влияния прилагательного. В этом процессе "расшифровки" момент языковой активности - отнюдь не побочный, а такой же решающий, как и другие. Я говорю об "активности", чтобы лишний раз подчеркнуть: ребенок берет из сказки, из данной ситуации, из каждого жизненного события то, что его интересует, в чем он нуждается, ни на минуту не прекращая работы по отбору.

Для чего еще ему нужна сказка? Для того, чтобы создавать структуру своего интеллекта, устанавливать разного рода связи: "я и другие", "я и вещи", "вещи подлинные и выдуманные". Сказка нужна ему для того, чтобы создать себе представление о пространстве ("далеко - близко") и о времени ("давно - сейчас", "сначала - потом", "вчера - сегодня - завтра"). Традиционное начало сказки "жил-был когда-то" ничем не отличается от "это было тогда-то" подлинной истории, хотя мир сказки - и ребенок очень скоро это обнаруживает - иной, чем тот, в котором он живет.

Я вспоминаю разговор с трехлетней девочкой, спрашивавшей меня:

- А что я буду делать потом?

- Потом ты пойдешь в школу.

- А потом?

- А потом в другую школу, чтобы узнать еще больше полезных

вещей.

- А потом?

- Вырастешь, выйдешь замуж...

- Ну уж нет...

- Почему?

- Потому что я живу не в сказке, а по-всамделишному.

"Выйти замуж" прозвучало для нее по-сказочному, ведь свадьба - это традиционная концовка сказки, участь всех принцесс и принцев, живущих в ином мире, не в том, в котором жила моя собеседница.

Следовательно, сказка полезна и с этой точки зрения, она - средство приобщения ребенка к жизни людей, к миру человеческих судеб, к миру истории, как писал когда-то Итало Кальвино в предисловии к "Итальянским сказкам".

О том, что сказка - это кладезь характеров и судеб, откуда ребенок черпает сведения о реальности, которой он еще не знает, черты будущего, о котором еще не умеет задумываться, говорилось неоднократно. Говорилось и другое, и тоже правильно, что сказки чаще всего отражают архаичные, отсталые культурные модели - по сравнению с социальной действительностью и техническими достижениями, с которыми будет сталкиваться, взрослея, ребенок. Но эти возражения отпадут, если принять во внимание, что сказки составляют для ребенка особый мир, некий театрик, отделенный от нас плотным занавесом. Мир не для подражания, а лишь для лицезрения. Но лицезрения активного, когда на первый план выступает не столько содержание сказки, сколько интересы слушателя. Примечательно, что, когда детство вступает в реалистическую пору, когда важнее всего содержание, сказка перестает интересовать ребенка; и происходит это именно потому, что ее "формы" перестали поставлять сырье для его жизнедеятельности.