Грамматика фантазии (Введение в искусство придумывания историй) - Джанни Родари

Мне кажется, что не только в семье, но и в школе следовало бы говорить об этих вещах совершенно свободно и не только научным языком, ибо не наукой единой жив человек. Я знаю также, как солоно приходится педагогам - и в дошкольных учреждениях, и в школах, - если они пытаются добиться, чтобы дети всех возрастов могли высказывать вслух все, чем они живут, помогают им освободиться от страхов, справиться с комплексом вины, если он почему-либо возникает. Та часть общественного мнения, что стоит на страже "табу", тотчас выдвигает обвинение в аморальности, требует вмешательства школьного начальства, ссылается на уголовный кодекс. Пусть только мальчишка попробует нарисовать обнаженное тело - не важно, мужское или женское, важно, что со всеми атрибутами, - и люди добрые выльют на учителя такой ушат сексофобии, глупости и жестокости, что бедняге несдобровать.

Вы думаете, много найдется у нас учителей, которые признают за своими учениками право написать, в случае необходимости, слово "дерьмо"?

Народные сказки на этот счет олимпийски невозмутимы и лишены какого бы то ни было лицемерия. Языковая свобода их такова, что они, ничтоже сумняшеся, прибегают и к так называемому "пищеварительному натурализму", вызывающему "непристойный" смех, и совершенно однозначно толкуют о половых отношениях. Нельзя ли и нам приобщиться к этому отнюдь не "непристойному", а освободительному смеху? Честно говоря, думаю, что можно.

Мы знаем, какое значение имеет для ребенка, по мере его роста, приобретение навыка контролировать отправление своих естественных нужд. На сей раз психоанализ сослужил нам поистине великую службу, разъяснив, что это завоевание всегда сопряжено с интенсивной и тонкой работой эмоций. Впрочем, нет такой семьи, в которой не накопился бы свой опыт, связанный с долгим периодом, когда у ребенка складываются свои особые отношения с "горшочком", отношения, в которые втягиваются все родственники, так или иначе участвующие в ритуале. Только и слышишь грозное: "Не сделаешь а-а, я тебе задам", или посулы: "Сделаешь а-а, получишь то-то"; когда же наконец "а-а" сделано, победитель, награжденный и расхваленный, с гордостью демонстрирует свидетельство того, какой он молодец. Но это еще не все, содержимое горшка внимательно изучается, взрослые члены семьи обсуждают, что значит тот или иной признак, консультируются с врачом, звонят всезнающей тете. Стоит ли удивляться поэтому, что "горшочек" и все, что с ним связано, на определенное время приобретает в жизни ребенка почти драматическое звучание; с ним ассоциируются и какие-то противоречивые, подчас непостижимые впечатления. Почему? Да потому что, оказывается, на такую насущную тему вслух говорить нельзя, а уж пошутить - избави боже.

Взрослые, желая сказать о чем-то нехорошем, до чего нельзя дотрагиваться, на что нельзя даже смотреть, употребляют слово "какашка". И вокруг этого слова возникает атмосфера подозрительности, запретности, а подчас и вины. Возникают напряженность, беспокойство, кошмары. Взрослый человек безотчетно таит все это в себе, как что-то недозволенное, за семью замками. Но он по крайней мере может искать и находить отдушину в комической стороне того, что считается грязным, непристойным и запретным: свидетельств тому множество в сказках, а еще больше - в анекдотах, которые при детях не рассказывают. Их распространяют по городам и весям, как некогда - преданья старины далекой или жизнеописания святых. Ребенку этот смех заказан, хотя ему он необходим в еще большей степени, чем взрослому...

Ничто так, как смех, не может помочь ребенку "обесстрашить" эту тему, восстановить в этом вопросе равновесие, вырваться из тисков будоражащих впечатлений, поломать теоретические выкладки о неврозе, как о чем-то неизбежном. Есть период в жизни ребенка, когда придумывать для него и вместе с ним истории про "какашку", про "горшочек" и тому подобное просто необходимо. Я это делал. И я знаю многих других родителей, которые это делали и потом не раскаивались.

Среди моих воспоминаний как отца, не признававшего - по крайней мере в этом вопросе - никаких табу, фигурирует множество соответствующих стишков и песенок - экспромтов, сочиненных на потребу детям близких и дальних родственников. Исполнялись они почему-то всякий раз, когда мы ехали в автомобиле; будто срабатывал какой-то условный рефлекс: стоило сесть в воскресенье утром в машину, как дети начинали исполнять именно этот репертуар. (Вечером, на обратном пути, им, уставшим за день, было не до песен.) Если бы и я сам, как все мы, грешные, не был до известной степени рабом условностей, я бы включал эти "пищеварительные" сочинения в свои сборники. Надо полагать, что писатели отважатся на такой подвиг не раньше двухтысячного года...

Автомобильные песенки оказали прямое влияние на мою "Историю про царя Мидаса": лишенный дара превращать все, чего он ни коснется, в золото, царь, в силу несчастного стечения обстоятельств, вынужден превращать все в "какашку"; естественно, первое, к чему он прикоснулся, был автомобиль...

В рассказе нет ничего особенного, но, когда я выступаю в школах, меня часто просят прочесть именно его, при этом в классе воцаряется атмосфера лукавого ожидания. Ребятам не терпится услышать, как я во всеуслышание произнесу слово "какашка". Из того, как они в этом месте хохочут, мне становится совершенно ясным, что у бедняжек нет возможности отводить душу произносить это слово самим, вволю, пока не надоест.

Как-то, гуляя за городом с ребятней - дочками и сыновьями нашей компании, мы коллективно сочинили целый пищеварительный роман; длилось это занятие часа два и имело поразительный успех. Но не менее поразительным оказалось другое: нахохотавшись до колик в животе, все о "романе" забыли, никто потом о нем ни разу не вспомнил. Он выполнил свое назначение - довел протест против так называемых "условностей" до крайнего предела, со всей проистекающей из ситуации агрессивностью.

Если кому-нибудь интересно, могу вкратце изложить его содержание.

В Таркуинии происходят, один за другим, несчастные случаи:

однажды на прохожего свалился с балкона цветочный горшок, в другой

раз сорвалась водосточная труба и проломила автомобиль... И все

это - возле одного и того же дома... Всегда в один и тот же час. В

чем причина? Может, дом был заколдован или его кто-то сглазил?

Пенсионерка, бывшая учительница, произвела тщательное

расследование и установила, что все злоключения непосредственно

связаны с "горшочком" некоего Маурицио, которому от роду три года

и пять месяцев, но из-за него же происходят и многие счастливые

события: люди выигрывают по лотерейным билетам, обнаруживают

этрусские клады и т.д. Короче, все эти случаи, счастливые и

несчастливые, оказывается, зависели от конфигурации, количества,

консистенции и цвета содержимого маурициевого горшочка. Это

недолго оставалось секретом. Родственники, а затем и другие группы

людей, друзей и недругов, ищут способ повлиять на ход событий.

Плетут интриги, устраивают заговоры в связи с питанием Маурицио:

цель оправдывает средства... Соперничающие группировки воюют за

то, чтобы захватить контроль над маурициевым кишечником и добиться

осуществления, каждая своего, плана. Подкупают врачей, фармацевта,

прислугу... Один немецкий профессор, проводивший в Таркуинии

отпуск, узнав про все это, решил сочинить научный труд, таким

образом прославиться и разбогатеть, но в результате опрометчивого

применения слабительного превратился в коня и, преследуемый своей

секретаршей, ускакал в Маремму. (К сожалению, я не помню концовки

этого "романа", которая приобретала космические масштабы; а

присочинять ее теперь, не под горячую руку, мне что-то не

хочется.)

Если я когда-нибудь напишу эту историю, я вручу рукопись нотариусу с завещательным распоряжением опубликовать ее году эдак в 2017-м, когда такое эстетическое понятие, как "дурной вкус", претерпит необходимую и неизбежную эволюцию. В то далекое будущее время "дурным вкусом" будет считаться эксплуатировать чужой труд и сажать в тюрьму ни в чем не повинных людей; дети же, напротив, будут иметь право придумывать "про какашку" поистине нравоучительные истории. Дошкольники, когда им на самом деле дают волю (придумывайте любые истории и разговаривайте обо всем, что вас интересует!), какое-то время употребляют так называемые "плохие слова" беспрестанно, агрессивно, почти маниакально. Это документально засвидетельствовано в следующей истории, рассказанной пятилетним малышом в реджо-эмилианской школе "Диана" и записанной воспитательницей Джулией Нотари.

35

ПЬЕРИНО И ПОНГО

Как-то раз Пьерино лепил из понго (пластилина) человечков и играл с ними.

...Вот идет падре, священник, и спрашивает:

- Ты кто?

- Священник, как и ты.

Проходит ковбой и спрашивает у Пьерино: