Под покровом небес - Евгений Сергеевич Калачев

крови. Он охотился столько — сколько себя помнил. С самого детства. С отцом, с родственниками, у которых он жил летом в юртах. Ставил петли, капканы, метко стрелял из отцовской берданки. Потом, когда выучился и стал служить офицером в штабе МВД, получил разрешение и приобрел старый армейский карабин.

В штабе работа была не сложной, но очень скучной. Лама дослужился до звания «капитан». Но дальше служба не заладилась: пришел новый начальник, не увидел служебного блеска в глазах Ламы, который каждую свободную минуту, каждый час, каждый день мечтал и думал только об охоте, и предложил ему убраться с его глаз. Уйти на пенсию или участковым в деревню. Это уже потом Лама узнал, что начальник освобождал место для своего племянника. Так оказался Лама в деревне. Ему и дом, в котором жил его предшественник, выделили. Но проработал участковым Лама недолго. Жена, которая давно уже была больна, умерла. И Лама запил. Его уволили. До минимальной пенсии не хватило полгода выслуги. Правда, дом в деревне и карабин оставили. Вот этот карабин и положил начало дружбы с Лукичом.

Лама, чтобы заглушить боль утраты, пил каждый день. В деревне, закрывшись в доме, в одиночестве пил сутками. Когда водка заканчивалась и наступало просветление, брал карабин и шел на охоту. Но перед этим все-таки заходил в магазин за нехитрыми продуктами: хлебом, крупой. И обязательно прихватывал чекушку водки. Так однажды по пьяни он поскользнулся в горах, ударился коленом о камень. Колено долго сильно болело, потом боль перешла в ноющую по ночам, в непогоду, после дальних переходов. Но терпимую. А вот мушку на стволе винтовки, которую он сбил при падении на камень, он исправить не мог. И он пошел к соседу наискосок через дорогу с карабином на плече.

Лукич его встретил у калитки. Выслушал пьяное бормотание. Спокойно сказал:

— Приходи, когда будешь трезвый.

Лама сначала что-то заворчал, но Лукич был непреклонен. И он ушел. Дома допил остатки водки. Пару раз ругнулся на соседа. Лег спать. Утром проснулся ни свет ни заря. Все болело: колено, голова, душа. Но появилась цель, и Лама, дождавшись открытия магазина, пошел и купил вместо водки плитку прессованного китайского зеленого чая, сухого молока и сливочного масла. Дома стал варить тувинский чай с молоком, с маслом и солью.

Двое суток Лама пил тувинский чай, спал, опять пил чай. А потом пошел опять к соседу. Таким он и предстал перед Лукичом: высокий, худой, с длинным армейским карабином на плече. И трезвый.

Лукич молча повел его в сарай, где у него стоял верстак. Лама снял с плеча карабин, протянул Лукичу. Лукич взял карабин, взглянул на сбитую мушку, умело клацнул затвором, проверяя, не заряжен ли? Потом нажал на спусковой крючок, вытащил затвор, положил его на верстак. С полки взял чистую бархатистую тряпку, разложил ее на клешнях больших тисков, стоявших на верстаке, закрепил карабин в тисках, зажав обернутое в тряпку цевье. Маленьким молоточком через тонкую тряпочку, чтобы не оставить следов на металле, стал постукивать по свернутой мушке, ставя ее на место. После того как мушка заняла положенное место, отложил молоточек, взял с полки катушку толстых черных ниток, из которых он обычно делал дратву для подшивки валенок и для сшивания бродней, отмотал чуть больше метра, отрезал острым сапожным ножом. Один конец нитки привязал к деревянной перекладине сарая, ко второму концу привязал гайку. Плавно повернул тиски с карабином стволом к натянутой вертикально нитке. Через пустой патронник заглянул в ствол карабина, чуть-чуть сдвинул его вправо. Нитка делила отверстие ствола ровно пополам. Лукич посмотрел в прорезь прицела, взял тряпочку, молоточек. Пару раз легонько ударил по мушке. Еще раз прицелился.

— Принимай, — сказал Лукич Ламе.

Лама взглянул в прицел, заглянул в ствол. Опять прицелился. Отстранился от карабина. Засуетился, полез в карман за деньгами.

— Не надо, — сказал Лукич. — Не пей, и мы в расчете. — Он ослабил тиски, извлек карабин. — Держи.

Лама в нерешительности стоял на месте.

— Пойдем, — сказал Лукич. Они вошли в дом, прошли на кухню. Лукич взял у Ламы карабин, повесил на гвоздь, вбитый в косяк, пригласил Ламу за стол. Из столового шкафа достал три тарелки, два стакана, ложки, вилки, нож. Из большой кастрюли, стоявшей на печи, начерпал супа, кусок мяса положил на отдельную тарелку.

— Ешь, — сказал Лукич. — Да, хлеб забыл. — Он достал из деревянной хлебницы булку белого, ловко нарезал его острым большим ножом.

Лама, не евший несколько дней, быстро опустошил тарелку. Лукич подлил еще. Сам сел за стол, начал хлебать.

Лама, съев суп, замер, прислушиваясь к тому, что происходит у него в желудке.

— Что замер, — улыбнулся Лукич. — Режь мясо.

Лама по таежной привычке начал есть мясо прямо с ножа. И так ему понравилась эта проваренная маралятина, что он даже вспотел. Пот тек у него по лицу, он смахивал его тыльной стороной кисти. Лукич тоже ел мясо. Мясо действительно хорошо проварилось, таяло во рту. И настроение от этого стало умиротворенным.

Лукич встал из-за стола, подошел к холодильнику.

— Выпить хочешь? — спросил он, улыбаясь.

Лама от неожиданного предложения замер.

— Давай договоримся, что пьем только один раз. Согласен?

— Да, — кивнул Лама.

Лукич поставил на стол полулитровую бутылку без этикетки. В ней была жидкость, похожая на коньяк. Лукич сел на свою табуретку, откупорил бутылку.

— Ты понял, что я наливаю только один раз?

— Да, — кивнул Лама.

Лукич налил себе полный стакан. В бутылке оставалась ровно половина жидкости.

— Говори, тебе сколько? — сказал Лукич и стал лить в стакан Ламы.

— А столько же, — махнул рукой гость.

Лукич наполнил стакан, поднял свой.

— За знакомство!

Они чокнулись и начали пить до дна. Лукич поставил пустой стакан на стол, взял кусочек хлеба, поднес его к носу, занюхал. Лама, допив стакан, крякнул, выдохнул, глотнул воздуха и начал задыхаться.

— Я думал, ты умеешь пить, — засмеялся Лукич, встал из-за стола, черпанул ковшиком из ведра колодезной воды, протянул Ламе. Лама припал к живительной влаге.

До дому Лама в этот день не дошел. Лукич уложил его спать на диван на веранде.

Это было двадцать лет назад. А после того как единственная дочь Ламы, продолжавшая учиться в городской школе, под присмотром его сестры, и приезжавшая в деревню к отцу на каникулы, поступила в педагогический институт да скоротечно выскочила замуж, он остался, по сути, один. Правда, у него всегда была вторая семья — тайга, и прибавился новый друг Лукич с женой Татьяной и Вовкой. Но через три года, после