Под покровом небес - Евгений Сергеевич Калачев

9

Лукич вел Грозу на поводке, стараясь не смотреть ни на нее, ни в ее сторону. Собака послушно шла рядом, доверчиво поворачиваясь к нему спиной, когда обнаруживала что-то интересное в окружающей их тайге: то белка пробежит по ветке, цокая чуть слышно коготками по коре, то птица где-то вспорхнет, то мышь под снегом пискнет.

Они шли вниз по тропе в сторону болотистой низины, но не доходя до нее с полкилометра, свернули вправо, дошли до того мета, где взяли волка. Лукич шел налегке — с одним карабином на плече да ножом на бедре. До места, которое он определил, оставалось еще с километр, и Лукич не то чтобы устал, а в надежде на чудо, которое вдруг произойдет и вдруг поменяет его решение, остановился и закурил. Он не курил во время охоты, не курил во время хождения по тайге, а тут достал папиросу и закурил. Едкий дым попал в легкие, он поперхнулся, закашлял. Опять сделал глубокую затяжку. Гроза на снег не садилась, терпеливо стояла рядом. Лукич докурил папиросу, бросил ее в снег, зачем-то притоптал ногой. Тяжело вздохнул и пошел к большой каменной осыпи, которая образовалась за тысячи, а может быть, за миллионы лет из-за разрушения отвесного скального выступа.

У основания осыпи Лукич, все также не глядя на Грозу, придавил конец поводка камнем, отошел от собаки на несколько шагов, оттянул боек и прицелился в бок, где билось собачье сердце. Стараясь не видеть собачьих глаз, нажал на спусковой крючок.

Потом, пытаясь не глядеть на собачье тело, отцепил вместе с ошейником поводок, скрутил его, сунул за пояс ремня, чтобы не забыть, в трех метрах от осыпи, на ровном месте, очистил от снега небольшую площадку, за лапы волоком перетащил туда Грозу, камнями с осыпи надежно, в несколько слоев, заложил труп собаки. Получился каменный холмик, который будет напоминать Лукичу о Грозе и который не даст птице и зверю растерзать беззащитную собачью плоть.

Вернулся в избушку Лукич уже затемно, немного удивившись, что в ней столько народа: кроме Ламы и Семена был еще Гришка. Он молча зашел, забыв о приветствии, повесил на гвоздь ошейник с поводком. Потом, подумав, решил убрать его с глаз — унес в пристройку.

— Эх! — выругался матом Семен. Он, увидев ошейник Грозы, все понял. — Не мог ты, Гришка, прийти немного пораньше?

— Опять я виноват у вас, — пробормотал Гришка, пытаясь понять, что произошло.

Лукич знал, что Гришка просто так появиться в избушке не мог. И непроизвольно затягивал получения ответа на свой вопрос: «Что случилось?»

Гришка молчал, молчал и Семен, понимая, что сейчас словами не поможешь. Лишь Лама спросил негромко:

— Чай будешь, Лукич?

Гришка встал с чурки, стоявшей у входа, сделал шаг к нарам. Лама с Семеном потеснились, освобождая место для него. Лукич, расстегнув телогрейку, снимать ее не стал, хотя в избушке было жарко натоплено. Его немного знобило. Сел на чурку.

Лама, Семен и Гришка смотрели на Лукича, молчали.

Лукич взял у Ламы кружку, хлебнул глоток горячего крепкого чая.

— Может, хватит в молчанки играть? — сказал он резким голосом.

Гришка кашлянул:

— Меня Вовка послал за тобой…

Внутри у Лукича похолодело:

— Говори, чего тянешь?!

— Твоей Татьяне сделали операцию. Вроде все нормально прошло. Вовка попросил привести тебя на выписку. А потом он хочет с тобой уйти в тайгу. А за Татьяной Любка поухаживает. С нее толку больше будет, — Гришка замолчал.

Лукич еле слышно облегченно выдохнул.

— Я тут того, городской гостинец от Вовки привез, — Гришка достал из своего рюкзака бутылку. — Виски. Ни разу не пробовал. Может, с устатку? — Гришка взглянул на товарищей.

— Ну а что? Чтоб крепче спать, — Семен взглянул на Ламу.

— Ну, раз так? — Лама посмотрел на Лукича.

— Ты одну глухарку сварил? — спросил Лукич.

— Почему? Как Гришка пришел, мы с Семеном сразу вторую варить поставили.

— Давай, — махнул рукой Лукич. Допил чай, перевернул кружку, сливая оставшиеся капли, протянул пустую кружку Гришке. С полки снял Вовкину кружку, хотел ее ополоснуть, зачерпнув ковшом воды из ведра.

— Не надо, — сказал Лама. — Мы уже пили с Семеном чай.

Лукич вылил назад в ведро воду из ковша. Протянул его Гришке.

— На троих разливайте, а я пока супу поем, — сказал Лукич.

— Ешь. И ты, Гришка, себе супу накладывай. Нам спешить некуда. Подождем, — сказал Семен.

Лама одобрительно кивнул.

— Лукич, ты поешь. Наваристая глухарка получилась. А потом еще собакам надо кашу сварить. С бельчатиной. Собак много, — Лама осекся — его в бок толкнул Семен. — Ну в общем, два котелка поставить надо.

За окном, несмотря на рано наступившую ночь, было светло из-за белого снега, желтой большой луны и ярких звезд, высыпавших на небе. Видна была даже тень от дерева, которая тихо двигалась вслед за луной по стеклу. Самур, попытавшийся занять свое привычное место в избушке, был отправлен Лукичом под навес. На место Грозы. Рядом с Угбой. Кобели Семена и Ламы свернулись в клубки, улеглись прямо на снег у стен избушки. Стояла такая тишина, какая бывает в тайге в безветренную погоду лишь в начале зимы. В избушке тоже стояла тишина, прерываемая лишь потрескиванием горящих поленьев в железной печке да позвякиванием алюминиевых ложек по алюминиевым мискам.

— Такая луна к морозу, — сказал Семен.

— Да, — поддержал разговор Лама. Он знаком с Лукичом был много лет. Жил в деревне через дорогу от него. И избушки были рядом. У Семена выше по склону хребта, а у него ниже. Если провести прямые линии между тремя избушками: его, Семена и Лукича, его была на конце перевернутого треугольника. Как раз посредине пути между Лукичом и Семеном. Только ниже на четыре километра.

Лама был по национальности тувинцем. Его предки жили в юртах, пасли скот, охотились. Верили в духов, лечились у шаманов. Потом с торговыми китайцами сюда проникла Тибетская вера. Ламаизм. Его дед стал буддийским священником — ламой. А когда у тувинцев появилась своя письменность, власть решила выдать каждому тувинцу документ личности, куда надо было вписать не только имя и отчество, но и фамилию. Его отец разумно выбрал фамилию Лама. Не то что три других его брата. Один стал Винтовкой. Второй Трактором. А третий вообще Сталиным. Правда, кто-то в верхах одумался. Или кто подсказал. Но через пару лет они все стали носить фамилию Лама.

При советской власти отец Ламы переехал в город. И сам Лама рос и учился в городе. Но страсть к охоте у него была в