Старшие Арканы - Чарльз Вильямс

Нэнси завороженно вслушивалась: загадочная фраза показалась ей значительной и прекрасной. Она приоткрывала что-то непостижимое и все же доступное человеку, а хор уже перечислял деяния Христа на земле, озаренные вечной славой: "и ныне, и присно, и во веки веков...". А потом все опустились на колени, и настоятель, как требовал канон, называл знаки земной власти, молясь о здравии "нашего монарха короля Георга".

На протяжении всей остальной службы Нэнси в положенных местах крестилась, вставала, садилась, опускалась на колени, не очень вникая в смысл происходящего. Два потока бытия, сталкиваясь и завихряясь, омывали ее душу. Вот отъезд из Лондона, порыв и страсть, образы, открывшиеся в ночи, голоса рождественской службы, улетающие под купол храма, а вот совсем другое тишина, безмолвие и отрешенность Императора, неколебимый покой Сибил, что-то в самой Нэнси, затаившееся в предчувствии, ожидании.., одинокий голос, возгласивший единство, недвижимый Шут посреди нескончаемого танца. Первый поток увлекал ее за собой; второй вынуждал остановиться. Молодость и неопытность мешали этим потокам слиться, не давали душе обрести единство.

Еще совсем недавно все было так просто. А теперь... Даже тех двоих, что сидели сейчас рядом с ней, Нэнси воспринимала совершенно иначе. Уважение к тете все больше походило на благоговение; фраза "Попробуй, дорогая" звучала как ответ дельфийского оракула. Отец тоже переменился. Он больше не выглядел нелепым, вызывавшим легкое раздражение напыщенным пожилым джентльменом, которого она привыкла видеть каждое утро; эти его черты оказались вдруг неважными. Одинокий, замкнутый, он хотел от дочери совсем немного, да только она не захотела понять, чего именно. На нем нет вины за то, что отношения не сложились. Это она виновата; ее сердце впадает во грех, когда начинает противопоставлять себя остальным. Тетя Сибил сказала, что она никого не любит и, наверное, была права, потому что задела ее за живое. Она сгорала от стыда. Нет, теперь все будет по-другому. Она должна вычистить душу и сердце, прежде чем осмелится предложить себя Генри для той великой работы, к которой он готовится.

Вернувшись из церкви, Нэнси, жаждавшая прямо сейчас начать новую жизнь, с разочарованием выяснила, что служебные обязанности отнимут у Генри не только утро, но и день. Он виновато извинился, а она не упустила возможности подразнить его.

- Папа идет гулять, а ты собрался сидеть взаперти. Я понимаю, ты стараешься дать мне возможность спокойно познакомиться с обстановкой или почитать какой-нибудь детектив. Одна беда, у твоего деда их, кажется, не так много? У него все книги такие серьезные, а большинство еще и на каких-то тарабарских языках. Ладно, займусь вчерашней газетой, деваться некуда.

- Я должен это сделать, - проговорил Генри довольно непоследовательно. Другой возможности не будет.

- Было бы желание - нашлись бы и возможности, - вздохнула Нэнси. - Ты просто не хочешь. Ты не считаешь, что ради меня стоило бы отказаться от всего мира?

- Я хочу только того, что должно, - ответил он так серьезно, что она почти испугалась.

- Я знаю, дорогой, - мгновенно сменив тон, ответила Нэнси. - Я тебя не обидела? Ты говоришь так, словно собираешься сделать что-то ужасно важное, о чем я и понятия не имею.

Вопреки ожиданиям, он не ответил, просто отошел к окну и замер, разглядывая морозный ясный день. Он хотел обнять ее, но побоялся, что сердце выдаст его. Оно гулко бухало в груди, и не любовь была тому причиной. Он хотел заговорить с ней, но побоялся, что внимательная и чуткая Нэнси по его голосу догадается о задуманном преступлении. Сейчас она была самой главной помехой. Без нее все было бы просто. Вот он, будущий "внезапно скончавшийся мужчина", сидит за одним столом с Генри и Нэнси. Простит ли она, когда узнает? Должна, должна! Иначе весь его замысел обречен, он сам недавно объяснял это деду. Только бы она смогла! Только бы увидела так же ясно, как он сам, что жизнь ее отца - ничто по сравнению с великой задачей объединения колоды и фигур Таро. Если удастся сделать это, тогда скоро они с Нэнси смогут войти в мистический танец и увидеть его изнутри. Им должно повезти больше, чем Джоанне. Еще немного, и они смогут управлять младшими элементами. И он никому не позволит встать на пути к цели. Она поймет его, когда обретет знание; но до тех пор он не осмелится рассказать ей обо всем. Это было бы просто жестоко по отношению к ней, уговаривал он себя; решение за них обоих предстоит принять ему одному.

Завтрак проходил невесело. Гостям вдруг стало тоскливо и неуютно, планы хозяев словно отзывались в них смутными предчувствиями. Казалось, комнату заполнила серая хмарь. Аарон не мог отвести напряженного взгляда от дам, которых ему приходилось развлекать; Генри время от времени резко и решительно поглядывал на м-ра Кенинсби. Тот, как нарочно, не мог остановиться, вспоминая рождественские обеды прежних лет, затем перешел к обедам вообще, поговорил о рецептах, всесторонне обсудил тему идеальной кухни, упомянув газовые плиты, духовки-гриль, вакуумные печи, коснулся научных открытий, вернее, их популярного изложения в современных газетах - и так далее. Сибил пришлось помогать ему просто потому, что остальные хранили упорное молчание.

Нэнси вдруг ощутила усталость и озноб, хотя в комнате было тепло. Ее обескураживало поведение Генри. Сколько бы она не смотрела на него, надеясь обрести радость и умиротворение, ее глаза не встречали ответа. Генри пристально разглядывал собственные руки, и она тоже впервые взглянула на них как на странные приспособления для малопонятных экспериментов. Смуглая кожа, узкие запястья, длинные пальцы. Те самые руки, которые ласкали ее ладони, которые она так любила гладить и поддразнивать, стали вдруг чужими и странными. Она окинула взглядом стол; над ним двигались пять пар рук, таких же чужих и непостижимых. Этакие ловкие обезьяны, нет.., больше, чем обезьяны... Нэнси почувствовала вопросительный взгляд Сибил, но упрямо не повернула головы. Голос отца приводил ее чуть ли не в бешенство. Он все еще говорил глупо, бессмысленно говорил. Попечитель умалишенных! Да он сам слабоумный, только без справки. Ну почему он никак не умрет?

Звякнули вилки. М-р Кенинсби тут же сообщил, что вилки - изобретение времен королевы Елизаветы. Нэнси неожиданно для самой себя выпалила:

"А вот во времена Свифта было принято говорить "после смерти королевы Елизаветы", а "после смерти Анны" - никогда. Ты знал об этом, Генри?

Пальцы Генри сжали скатерть, словно рептилия, внезапно выползшая из-под стола.

- Нет, - неожиданно резко ответил он, и все пятеро разом замолчали. Стало так тихо, словно тень одной из упомянутых королев прошла мимо сидящих, направляясь по делам из одного невообразимого мира в другой. Сибил нарушила тишину, сказав просто: