Андрогин… - Эстер Элькинд

– Дурак! – сказала она.

Я посмотрел на себя и обнаружил, что действительно был мужчиной.

– Это была сыворотка воды, а не неба! – сказал я уверено.

Ведьма недоверчиво покрутила бородавкой на носу, с кокетством пошевелив волосками на ней, и нагнулась, чтобы посмотреть на этикетку, растоптанной мною баночки.

– И, правда! Вода, концентрированная! – сказала она радостно, – Ну ладно, ее я с запасом купила, оптом продавали, со скидками, между прочим!

Я покачал головой…

…

Запах поджаривающихся не родившихся цыплят заполонил всю кухню. Тошнота подступила к горлу. Я посмотрела мутным взором на Петю и заранее зная, что ванная занята, продлевалась в раковину.

– Прости! Меня тошнит! – сказала я.

– Тебя всегда тошнит! – ответил Петя, ни сколько не обидевшись, не смутившись и не разозлившись.

– Может, есть хочешь? – спросил он, предложив мне яичницу.

Я с ненавистью и ужасом посмотрела на него и отрицательно покачала головой.

– Нет! – ответила я тихо.

Мой кофе чуть не убежал, Петя его спас.

– Спасибо! – сказала я и налила ему черную жижу в большую чашку с отколовшейся ручкой.

– Спасибо! – ответил он, принимая мистическую жидкость. «Моя школа!» – подумала я (до меня в этом доме не знали слова «спасибо» и «пожалуйста»).

Я улыбнулась и налила остатки кофе себе.

«Кофе! Напиток богов! – подумала я, – Он, наверное, был еще до того, как зародилось время!»

Петя бросил в чашку три куска белоснежного сахара и залил коже молоком. Он похолодел и побледнел, совсем как живое существо.

«Почему им надо убить все, прежде чем это съесть? – спрашивала я себя, – Падальщики! Убил дитя, прямо на глазах у матери! Садист!»

Мне стало как-то очень грустно. Я смотрела в чашку со своим черным, источающим аромат горячей жизни, кофе.

Я взяла кружку и села на подоконник, бесцельно отвела глаза на улицу. «Мы с тобой, из какого-то совсем другого мира! – разговаривала я про себя с черной жижей, – Ты, я и свечи! Вода еще, но это другое, это моя любовь, моя единственная любовь, первая и вечная, навсегда, моя дверь, мое знание, мой разум!»

На улице было темно и, скорее всего, промозгло холодно, шел дождь. Мелкий, грустный, безнадежный и болезненный, как кончина сифилитика.

Мыслей не было, впрочем, я не особенно пыталась отыскать их в дебрях свое головы, позволяя им прятаться и отдыхать. Даже привычное: "Чем бы заняться?!", – не крутилось в голове, вихрем, вечной ненужности…

И было утро, и был вечер, день какой-то, когда в часах поменяли батарейку +

Все так же шел дождь, но теперь уже он был прозрачный, отражая капли злобно пробивавшегося сквозь тучи, солнечного света. Ощущение холода лишь усиливалось. Кофе давно остыл и стал совсем холодным и, наверное, совсем горьким. "Чем холоднее, тем больше горечи! – подумала я, – Почему все становятся холодными и горькими?!"

Я кинула взгляд в кухню, понюхала воздух. Все члены нашей коммуны покинули помещение, я была одна, людьми не воняло. Меня бил озноб, было ощущение, что температура. Хотелось сходить за пледом и зарыться в него с головой, но я знала, что приемлемый плед найти в нашей квартире не возможно. В одной комнате, слишком воняло красками, которыми наш местный непризнанный гений, пытался что-то создать. Создавал в результате он исключительно запах краски, удивительным образом, фиксируя, словно вживал его, во все предметы. Пахло, все: книги, вещи, стены, люди, животные, даже слова, произносимые в это комнате, начинали пахнуть краской.

Наш художник оставлял запах краски, сущность краски и мысли краски на всем, кроме холста. Пожалуй, он воплощал новый вид живописи, просто не мог об этом догадаться, а ему ни кто этого не говорил, хотя может быть, ни кто кроме меня и не видел того, что говорили его краски. Холст был заляпан мертвыми пятнами. В них не было ничего живого, даже воспоминания. Даже как-то жутко становилось, насколько четко он передавал отсутствие, пустоту, ничто, людей. Пожалуй, я бы признала его непризнанным гением, но вот если бы его признали другие, он перестал бы быть гением. Он был им, пока он был в поиске. Вечны поиск, наилучшего воспроизведения отсутствия.

…

– Что вы делали всю жизнь?

– Ни Что!

…

В другой комнате воняло кошками. Их жило там штук семь, или может больше, я никогда не считала. Они периодически уходили, потом возвращались, а может это были уже и другие, ни кто толком не знал, в общем, это было и не важно. Выходили кошки из комнаты лишь через окно. Через дверь, они не выходили никогда, не вставая лапами на вражескую территорию коридора, кухни, или ванной, а уж тем более, другой комнаты.

Когда-то кошки властвовали на всей территории, но вот потом произошла великая война, в результате которой, одна из них, героически погибла от руки, человека. Кошка была

убита чугунной сковородкой, ее голова была расплющена по рассохшемуся, облезлому светлому паркету, на котором до сих пор остается бурое пятно ее впитавшихся за ночь, мозгов. Несколько часов ее тело лежало под чугунной сковородкой, истекая кровью, ее душа, блуждала по темной комнате, поселившись навсегда в огне свечей, что мы зажигаем. "Кошачий рай переполнен!" – сообщили ей, – А вы, между прочим, внучка врага народа. Хоть вы и погибли мученической смертью, все же, от руки пролетария!"

В ад ее тоже брать не хотели. И она осталась с нами, в горящем огне свечей. Когда свеча догорала, ее глаза потухали, ища пристанища в новом куске воска с фитилем.

Причиной ее убийства послужило то, что она, пыталась использовать ботинок своего убийцы в качестве "ночной вазы". Он был пьян, но реакции разъяренного пьяного пролетария оказалась лучше, испражняющейся кошки и утром мы нашли ее в коридоре, с разлаженным черепом и размазанными мозгами, под большой чугунной сковородкой, на которой и по сей день, наши жители пекут окорока тощих посиневших куриц. Убийца торжественно храпел тут же, рядом с телом своей жертвы, лежа на полу и уткнувшись носом в собственную блевотину. В то утро, мы проснулась от вопля, вырывавшегося из глотки хозяйки кошки, которая почему-то именно в этот день, проснулась первой и вышла из комнаты. Она кричала, кошки медленно, тихо ступая своими лапами, вышли следом за ней. Мы тоже, словно жрецы, окружили труп и убийцу, не зная как реагировать, словно вспоминая молитву, или заклинание. Кошки выгнули спины, их шерсть поднялась дыбом, глаза засветились зеленым неземным светом. "Вы ведь тоже с другой планеты! Ни так ли?! – задала я им риторический вопрос, – Но не с моей!"

Кошки начали шипеть, сначала тихо, потом все громче и громче. Но шум что они издали своим шипением был не шум звуков, а вибрация пространства. Мне показалось, что они хотят, чтобы эта картинка разлетелась на осколки, словно кривое зеркало, неправильное отражение. Убийца не просыпался. "Истинный пролетарий!" – подумала я.