Сожжение Просперо - Дэн Абнетт

Это объяснило, почему вокруг поверженных силовиков вместо крови натекали лужи фиолетовой жидкости.

Черепа жителей Тишины были скрыты оболочками из серебряных схем, а также голограммными масками вместо лиц. При смерти существ их маски мерцали и исчезали, являя под собою рукотворную нечеловечность.

Эска нес на себе Хавсера следом за Тра, безустанно напоминая, чтобы тот крепче держался за его шею. Хавсер почти прилип к воину, Эска нес его, словно пушинку. Даже когда они спускались сквозь переплетение балок дока, а от смерти Хавсера удерживали лишь пальцы, сжатые вокруг шеи Эски, скальд не закрывал глаза. Он много раз прыгал в трубы Этта, и со временем перестал бояться высоты. Он знал, что не должен был этого делать. От него требовали это.

Когда на главной палубе началась атака, Эска поставил Хавсера на пол и приказал следовать за ним. Обширная палуба простиралась далеко в обе стороны от них, изогнутая, словно поверхность мира, если смотреть на него с орбиты. Сверху решетка балок походила на туго переплетенные ветви колючего кустарника. Воздух то и дело прошивали болтерные выстрелы.

Хавсера не нужно было просить дважды.

Через пять минут Тишина, наконец, стала огрызаться. Первым из Стаи пролил кровь воин по имени Галег, в которого попал гравитационный шарик. Выстрел превратил всю левую руку ниже локтя в кровоточащую плеть, на которой скрежетали браслеты расколотой брони. Не обращая внимания на боль, Галег шагнул к нападающему и взмахнул цепным топором. С раненной руки слетали кровавые брызги, и с шипением поднимался пар.

Стреляли не силовики. Три изящника — более легкие технологичные модели – подняли оружие упавшего силовика и установили его в проходе. Они успели сделать еще два отчаянных неудачных выстрела, прежде чем Галег ворвался внутрь и расчленил их вопящим топором. Он делал свою работу с наслаждением и рычал всякий раз, когда с каждым его ударом под сопровождение сдавленных электронных стонов разлетались куски их корпусов.

Покончив с ними, Галег яростно взмахнул окровавленным кулаком, и от этого жеста у Хавсера пошли мурашки по коже.

Несколько силовиков защищали вход на главный инженерный подуровень с чем-то вроде тяжелой версии гравитационной винтовки, для обслуживания которой был нужен целый расчет. Словно из ниоткуда вырвавшиеся колоссальные огненные сполохи испарили Хьяда, первого Волка, который приблизился к врагу. Медведь приказал своей стае рассредоточиться. Не было смысла подставляться под выстрелы. Хавсер увидел, как Медведь достал цельнометаллический топор и принялся выбивать зарубки на переборке около спуска на подуровень. Он действовал быстро и ловко. Очевидно, ему не раз доводилось высекать этот знак: четыре зарубки – грубое подобие ромба, и пятая, которая делила фигуру пополам. Хавсеру хватило одного взгляда на вырубленный в металле переборки знак, чтобы узнать его.

Невероятно упрощенный символ глаза. Символ-оберег.

Оламская Тишина была враждебной с первых минут контакта. Подозрительные и совершенно не желающие идти на сближение, они дважды атаковали корабли 40-го флота в попытке прогнать экспедицию из космического пространства Тишины. Во время второго столкновения Тишине удалось захватить экипаж имперского военного корабля.

Командующий 40-го имперского экспедиционного флота послал предупреждение Тишине, объясняя, что основной целью Империума Терры был мирный контакт и обмен, и агрессивные действия Тишины не останутся без последствий. Военный корабль и его команда должны быть возвращены. Переговоры должны начаться. Разговор с имперскими итераторами должен привести к взаимопониманию. Наконец, Тишина ответила. Она объяснила, словно ребенку, или, возможно, собаке или птице, которую пыталась выдрессировать, что именно Тишина является истинной и единственной наследницей Терры. Само название планеты предполагало постоянную готовность возобновить контакт с миром-колыбелью. Тишина терпеливо выжидала все эти тысячелетия апокалипсических бурь и штормов.

Имперцы, которые приближались к ее границам, лгали. Они были не теми, за кого пытались себя выдавать. Любому дураку было понятно, что они – всего лишь грубая поделка некой чуждой расы, пытавшейся создать пародию на человека.

Свой приговор Тишина подкрепила результатами допросов пленных имперцев. По заявлению Тишины, после проведения вивисекции выяснилось, что у каждого пленника было более пятнадцати тысяч отличий, ясно указывающих на их нечеловеческое происхождение.

Командующий 40-го экспедиционного флота запросил помощи у ближайшего контингента астартес.

Чем дольше Хавсер жил среди Стаи, тем больше к нему приходило астартес. Воины, которых он не знал, из рот, с которыми он не пересекался, приходили и подозрительно рассматривали скальда золотыми нечеловеческими глазами.

Они не учились доверять ему. К доверию это не имело никакого отношения. Волки словно привыкали к запаху чужака в Этте.

Или это, или кто-то, кто мог держать в узде самых диких убийц Фенриса, приказал им принять его.

По всему выходило, что, как и в случае с Битуром Беркау, истории имели для Волков огромное значение.

— Почему истории так важны? — спросил однажды ночью Хавсер, когда ему разрешили отобедать со Скарссеном и его приятелями по кругу-игре. Настольные игры, вроде хнефатафла, служили для того, чтобы отточить стратегическую интуицию.

Скарссен пожал плечами. Он был слишком занят, вгрызаясь в мясо совершенно несвойственным человеку образом. Даже изрядно проголодавшийся человек не ел бы подобным образом. Скорее его движения напоминали кормящегося зверя, который не знает, когда будет насыщаться в следующий раз.

Хавсер сидел над миской рыбного супа и несколькими сухофруктами. У астартес Фиф были мёд и огромные шматы сырого, с душком, мяса, от которого несло холодной медью и карболкой.

— Это потому что вы не записываете события? – продолжил расспрашивать Хавсер.

Лорд Скаррсен вытер кровь с губ.

— Память — вот что действительно важно. Если помнишь что-то – можешь это повторить. Или не можешь.

— Вы учитесь?

— Именно так, — Скарссен кивнул. — Если можешь поведать сказание, значит, ты его знаешь.

— А благодаря сказаниям мы не забываем о наших мертвецах, — вставил Варангр.

— Тоже верно, — сказал Скарссен.

— Мертвецах? — спросил Хавсер.

— Если мы забываем о них, им становится одиноко. Товарищи не должны забывать и оставлять их в одиночестве, даже если они стали рэйфами и ушли во тьму Земель Мертвых.

Хавсеру хотелось увидеть лицо Варангра, но перед ним была лишь ничего не выражающая маска с тусклыми глазами высшего хищника.

— Когда я спал, — начал Хавсер. Это было начало фразы, но он не продумал ее до конца и замолк на полуслове.

— Что? — раздраженно спросил Скарссен.

Хавсер встряхнулся, выходя из краткого транса.

— Когда я спал. В холодной дреме, в которой вы держали меня. Я услышал голос. Он сказал, что ему не нравится быть во тьме. Он скучает по свету. Голос сказал, что видел все сны сотню, даже тысячу раз. Он сказал, что не выбирал тьму.

Неожиданно Хавсер понял, что Скарссен, Варангр и другие воины Фиф перестали есть и пристально наблюдают за ним. Некоторые из них даже забыли стереть с подбородков кровь.

— Он сказал, что тьма выбирает нас, — продолжил Хавсер. Волки согласно забормотали, хотя их глотки превратили звук в утробное рычание леопарда.

Хавсер посмотрел на воинов. Прыгающий свет камина блестел в золотых глазах и отражался от белых клыков.

— Это был рэйф? — спросил он. — Я слышал голос из Земель Мертвых?

— У него было имя? — сказал Варангр.

— Кормек Дод, — ответил Хавсер.

— Значит, не рэйф, — выдохнул Скарссен. Он обмяк, будто разочаровался. — Почти, но все же не он.

— Возможно, даже хуже, — проворчал Трунк.

— Молчи! — отрезал Скарссен.

Трунк склонил голову.

— Я понял свое упущение, и приложу все усилия, чтобы исправить его, — сказал он.

Хавсер спросил, что они имели в виду, но Волки не ответили ему. Его история ненадолго оживила их интерес, но теперь они занялись прежними делами. Ярл вновь вернулся к разговору о смерти.

— Мы сжигаем своих мертвецов,— сказал Скарссен. — Таков наш обычай. На Фенрисе нет подходящей для погребения земли. Зимой она все равно, что железо, а летом норовит уйти под воду. Мы не оставляем надгробий или могил, не кормим червей, как другие люди. Разве мертвец хотел бы этого? Чтобы его рэйф оказался прикованным к одному месту? Его нить обрезана, и он может, наконец, бродить, где пожелает. Ему не захочется, чтобы его засыпали камнями.

— История лучше камня, — сказал Варангр. – Так мы куда сильнее помним мертвых. Ты знаешь, как помнить о мертвых, скальд?