Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

В эту самую секунду он неожиданно замер и резко упал вперед, прямо как в мультфильмах; крик умер в его надорванном горле. Парень уставился на землю перед ним; глаза расширились, а рот стал похож на какой-то глупый круг. Потом он начал вопить.

Это был высокий, пронзительный крик, почти женский, и от одного факта того, что шел он от такого здоровяка, у меня по спине пробежал холодок ужаса. Сэм принялся биться, будто старался отойти назад, но ни на дюйм не сдвинулся с места. Вопли ужаса сменились агонией; стало понятно, что же он пытается сделать, — убрать ногу.

Неожиданно Сэм словно рухнул на колено, вторая нога беспомощно торчала позади; он запрокинул голову и заорал в темное небо. Тогда мы увидели его лицо, которое я не забуду до самой смерти. Оно как будто явилось из времен, когда еще не существовало слов; из мира древнейших страхов и детских кошмаров. Лицо, которое можно увидеть в зеркале однажды ночью, в полной темноте, и с ужасом понимаешь, что это твое отражение и бежать уже некуда…

Сэм упал плашмя; его нога словно скрутилась, а он продолжал биться, кричать, цепляться за землю руками, дергаться, сопротивляться; из-под сорванных ногтей текла кровь. Может, то была игра света или в глазах у меня потемнело — я слишком перепугался, не мог даже мигнуть. Но чем меньше он двигался, тем труднее было его разглядеть. Стало прохладнее, и крики Макнилла вскоре почти слились с порывами ветра. Какое-то время Сэм еще корчился, стонал, а потом раздался ужасающий хрустящий звук, и все. Ни движений, ни звуков.

Будто привязанные к одной веревке, головы всех людей в баре одновременно повернулись в сторону Тома. Тот стоял на улице, фалды его пальто хлопали на ветру. Он держал Билли за плечо, и Мэри оказалась рядом с ним. Она рыдала, уткнувшись ему в грудь, а Том держал ее за талию.

Не знаю, сколько мы так простояли, но потом все выбежали на улицу. Пит и Нед метнулись к Тому, а мы с Джеком отправились туда, где упал Сэм. Стояли там, смотрели. Теперь мне кажется, что всю жизнь я шел в гору, к этому самому моменту, а теперь спускаюсь.

Мы замерли перед меловым рисунком тигра. У меня и сейчас мурашки ползут по коже от воспоминаний, а в груди точно дыру пробили и залили внутрь галлон холодной воды. Скажу вам только факты: Джек тоже там был, знает, что видел, а чего нет.

Мы не увидели Сэма Макнилла. Понимаете? Его там просто не было. Только рисунок тигра пурпурно-зеленого цвета, уже слегка истершийся, а вокруг пасти гораздо больше красного, чем было днем. Уверен, если бы кто-нибудь тогда набрался храбрости и дотронулся до асфальта, почувствовал бы живое тепло.

И самое трудное. Я видел рисунок при дневном свете. Джек видел. Когда его только сделали, тигр был тощим. Клянусь Господом, теперь мы смотрели на очень толстого зверя!

Я перевел взгляд на Тома. Он стоял с Мэри и Билли, которые перестали плакать. Мать обнимала сына так крепко, что тот закряхтел, а Том казался спокойным, живым и криво улыбался. Совершенно неожиданно для всех небо впервые за несколько месяцев раскрылось и пошел холодный ливень. Под моими ногами цвета стали увядать, а линии размываться. Джек и я наблюдали, пока от тигра не остались лишь лужицы бессмысленной краски, и направились к остальным, стараясь даже краешком глаза не коснуться бутылки, лежавшей на земле. Там мы и замерли все — под дождем, стоя лицом к лицу и не произнося ни слова.

Случилось это лет десять назад. Мэри в конце концов забрала Билли домой, они даже махнули нам на прощание рукой, прежде чем свернули за угол. Порезы на лице мальчика быстро зажили, сейчас он вполне хорош собой: напоминает отца и убивает кучу времени на машины. Иногда помогает мне в магазине. Мать его не постарела ни на день, настоящая красавица. Замуж она больше не выходила, но и так чувствует себя вполне счастливой.

Остальные просто пожелали друг другу спокойной ночи. Это все, что мы смогли выжать из себя. Да и что было говорить? Мы пошли домой, к женам. Том коротко мне улыбнулся, прежде чем уйти. Я чуть не побежал за ним, хотел что-то сказать, а вместо этого просто стоял и смотрел, как он уходит. Таким я его и запомнил на всю жизнь. На секунду в глазах художника что-то сверкнуло, и я понял: где-то глубоко внутри этого человека поднялась боль. Том ушел, и с тех пор его никто не видел. Как я уже говорил, прошло десять лет. Он не появился на площади наутро, не зашел в бар выпить пива. Словно его вообще никогда не было. Только дыра в наших сердцах осталась; даже смешно, как сильно можно скучать по такому спокойному человеку.

Мы по-прежнему все здесь. Джек, Нед, Пит и мальчики. Все как было, только старее и мрачнее. У Пита умерла жена, Нед уволился, а дела совершенно не изменились. Летом приезжают туристы, мы сидим в баре, пьем холодное пиво, болтаем о футболе, семьях и о том, как мир катится ко всем чертям. Но иногда придвигаемся поближе друг к другу и вспоминаем ту ночь, картины, кошек и самого тихого человека в нашей жизни; думаем, где он сейчас и что делает. Все эти годы Джек держит в холодильнике специальную упаковку пива для Тома, если вдруг тот зайдет и снова сядет с нами за стол.

МЕЛАНИ ТЕМ

Товарищество

(Пер. Е. Черниковой)

Мелани Тем живет в викторианском особняке девятнадцатого века в Денвере, штат Колорадо, со своим мужем, писателем Стивом Разником Темом. Ее короткие рассказы впервые были опубликованы в различных небольших изданиях, а в последнее время появляются в таких антологиях, как «Women of the West», «Women of Darkness Land», «Skin of the Soul», «Dark Voices 3», «Cold Shocks» и «Final Shadows».

Ее первый роман, «Расточитель» («Prodigal»), был опубликован в издательстве «Dell's Abyss line» в 1991 году. Следом за ним в издательстве «The Women's Press» вышел ее роман «Кровавая луна» («Blood Moon»).

Мелани Тем работает социальным агентом, занимается детьми, которыми пренебрегают, и детьми, подвергшимися насилию, а также взрослыми с ограниченными возможностями. Рассказ «Товарищество» в некотором роде отражает ужасы реальной жизни, с которыми она ежедневно сталкивается в своей работе.

Дети играли в общей комнате в подвале, и оттуда весь день доносился ровный гул голосов. Лишь иногда раздавался громкий крик, как сейчас. Кто-то отчаянно взвыл, и еще два-три пронзительных голоса угрожали перейти в рев.

За окном была сплошная вода — на улице шел дождь, — и голоса снаружи тоже напоминали шум воды. По Каскадилла-стрит шли толпы народа. «И по остальным улицам Итаки — тоже», — предположила Джулия. И вода все время прибывала.

Поправив младенца у груди (малышка сосала даже во сне), Джулия поднялась узнать, что происходит в подвале. Это был ее дом, и она успела заметить, что в товариществе все, так или иначе, воспитывают всех детей. Ей нравилось это чувство общности и возможность находиться рядом с остальными матерями, знавшими ее нынешние беды и проблемы. Именно поэтому, как только появилось свободное место, она присоединилась к товариществу по совместному воспитанию детей.

Диана, ругаясь вслух, оттолкнула ее, прижав к двери подвала. Это была высокая, широкоплечая и тучная женщина, при таких данных умудрявшаяся выглядеть истощенной. Бесчисленные трещины и щели в ее плоти были глубокими и серыми, и от нее всегда пахло какой-то кислятиной. Трое или четверо детей внизу как раз были Дианины, но Джулия не сумела вспомнить ни их имена, ни как они выглядят. Голос Дианы выделялся даже в обычном разговоре, а сейчас она просто кричала на детей, перекрывая шум мощью своих голосовых связок. Но так и не сумела унять вой.

Джулия нахмурилась. Ей не нравилось, как Диана разговаривает с детьми, — хоть с собственными, хоть со всеми остальными. Матери не должны так себя вести. Им надлежит любить своих детей, наслаждаться материнством и очень редко уставать и сердиться. Именно такой матерью Джулия отчаянно хотела стать, но это было нелегко, особенно глубокой ночью, когда Меган продолжала плакать, несмотря ни на что, или когда кусала ее за грудь (Джулия была уверена, что нарочно).

Впрочем, если внимательно посмотреть, это не удавалось никому, а город буквально кишел матерями и детьми. Куда бы Джулия ни пошла, особенно после рождения Меган, она видела их повсюду. Ее просто затягивало — на улицах, в магазинах и сырых зеленых парках города матери бездумно кричали на своих детей или не обращали на них внимания, а дети вопили, играли и скреблись в окна. Джулия с сестрами никогда не позволяли себе подобного.

К ней обратилась Линда:

— Я могу сказать только одно: наслаждайся этим, пока можешь!

Она и раньше это говорила. Джулия рассеянно улыбнулась, сунула в рот ложку апельсинового желе Дианы и вздрогнула, почувствовав на языке что-то липкое и вязкое. Буквально на долю секунды она испугалась, не желая знать, что это такое, но быстро сообразила — всего лишь сливочный сыр.

Джулия осторожно дала желе расплавиться во рту. От сливочного сыра на нёбе осталась толстая пленка, как кожа. Джулия внезапно представила себе, что сливочный сыр похож на плоть, и ей стало трудно его проглотить.