'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

— О! Это не справедливо!

— Это неправильно, — сердито продолжал Робин. — Это эгоистично. Все наше серебро уходит на роскошь, на армию, на изготовление кружев и оружия, когда есть люди, умирающие от простых вещей, которые эти слитки могли бы исправить. Неправильно, что вы набираете студентов из других стран для работы в вашем центре переводов, а их родины ничего не получают взамен.

Он хорошо знал эти аргументы. Он повторял то, что говорил ему Гриффин, истины, которые он усвоил. Но перед лицом каменного молчания профессора Ловелла все это казалось таким глупым. Его голос звучал хрупко и тонко, он был отчаянно не уверен в себе.

— И если тебе действительно так отвратительны способы обогащения Вавилона, — продолжал профессор Ловелл, — то почему ты, казалось, всегда с радостью брал его деньги?

Робин вздрогнул.

— Я не… я не просил… — Но это было бессвязно. Он прервался, щеки пылали.

— Ты пьешь шампанское, Робин. Ты получаешь свое пособие. Ты живешь в своей меблированной комнате на Мэгпай-лейн, расхаживаешь по улицам во фраках и сшитой на заказ одежде, все это оплачивает школа, и все же ты говоришь, что все эти деньги достаются тебе от крови. Тебя это не беспокоит?

И в этом была суть всего этого, не так ли? Теоретически Робин всегда был готов отказаться от некоторых вещей ради революции, в которую он наполовину верил. Он был не против сопротивления, пока оно не причиняло ему вреда. И противоречие было в порядке вещей, пока он не задумывался над ним слишком сильно и не присматривался. Но в таком мрачном изложении казалось неопровержимым, что Робин отнюдь не революционер, у него, по сути, нет никаких убеждений.

Профессор Ловелл снова скривил губы.

— Теперь тебя не так беспокоит империя, не так ли?

— Это не справедливо, — повторил Робин. — Это нечестно…

— Справедливо, — подражал профессор Ловелл. — Предположим, ты изобрел прялку. Неужели ты вдруг обязан поделиться своей прибылью с каждым, кто до сих пор прядет вручную?

— Но это не то же самое…

— А обязаны ли мы распространять серебряные слитки по всему миру среди отсталых стран, у которых были все возможности построить свои собственные центры перевода? Изучение иностранных языков не требует больших инвестиций. Почему это должно быть проблемой Британии, если другие страны не могут воспользоваться тем, что у них есть?

Робин открыл рот, чтобы ответить, но так и не смог придумать, что сказать. Почему было так трудно найти слова? В этом аргументе было что-то неправильное, но он снова не мог понять, что именно. Свободная торговля, открытые границы, равный доступ к одним и тем же знаниям — все это звучало так прекрасно в теории. Но если игровое поле действительно было таким равным, почему все прибыли скапливались в Британии? Действительно ли британцы были намного умнее и трудолюбивее? Неужели они просто вели честную и справедливую игру и выиграли?

— Кто тебя завербовал? — спросил профессор Ловелл. — Должно быть, они не очень хорошо поработали.

Робин не ответил.

— Это был Гриффин Харли?

Робин вздрогнул, и это было достаточным признанием.

— Конечно. Гриффин. — Профессор Ловелл выплюнул это имя как проклятие. Он долго смотрел на Робина, внимательно изучая его лицо, как будто мог найти в младшем призрак своего старшего сына. Затем он спросил странным мягким тоном: — Ты знаешь, что случилось с Эвелиной Брук?

— Нет, — ответил Робин, хотя думал, что да; он знал, но не детали этой истории, а ее общие черты. Он уже почти собрал все воедино, хотя и удерживался от того, чтобы вставить последний кусочек, потому что не хотел знать и не хотел, чтобы это было правдой.

— Она была великолепна, — сказал профессор Ловелл. — Лучшая студентка из всех, что у нас были. Гордость и радость университета. Знаешь ли ты, что это Гриффин убил ее?

Робин отшатнулся.

— Нет, это не…

— Он никогда не говорил тебе? Я удивлен, если честно. Я ожидал, что он будет злорадствовать. — Глаза профессора Ловелла были очень темными. — Тогда позволь мне просветить тебя. Пять лет назад Иви — бедная, невинная Иви — работала на восьмом этаже после полуночи. Она держала лампу включенной, но не заметила, что все остальные огни были выключены. Вот такой была Иви. Когда она погружалась в работу, то теряла представление о том, что происходит вокруг. Для нее не существовало ничего, кроме исследования.

Гриффин Харли вошел в башню около двух часов ночи. Он не увидел Иви — она работала в дальнем углу за рабочими местами. Он решил, что остался один. И Гриффин принялся делать то, что у него получается лучше всего — воровать и красть, рыться в драгоценных рукописях, чтобы переправить их Бог знает куда. Он был уже почти у двери, когда понял, что Иви его заметила.

Профессор Ловелл замолчал. Робин был озадачен этой паузой, пока, к своему изумлению, не увидел, что его глаза покраснели и увлажнились в уголках. Профессор Ловелл, который никогда не проявлял ни малейших чувств за все годы, что Робин его знал, плакал.

— Она никогда ничего не делала. — Его голос был хриплым. — Она не подняла тревогу. Она не кричала. У нее не было возможности. Эвелина Брук просто оказалась не в том месте и не в то время. Но Гриффин так боялся, что она выдаст его, что все равно убил ее. Я нашел ее на следующее утро.

Он протянул руку и постучал по потертому серебряному стержню, лежащему на углу его стола. Робин видел его много раз раньше, но профессор Ловелл всегда держал его отвернутым, наполовину спрятанным за рамкой для картин, и у него никогда не хватало смелости спросить. Профессор Ловелл перевернул ее.

— Ты знаешь, что делает эта пара слов?

Робин посмотрел вниз. На лицевой стороне было написано 爆. Его внутренности скрутило. Он боялся взглянуть на обратную сторону.

— Бао, — сказал профессор Ловелл. — Корень, означающий огонь. И рядом с ним корень, обозначающий насилие, жестокость и буйство; тот же корень, который сам по себе может означать необузданную, дикую жестокость; тот же корень используется в словах, обозначающих гром и жестокость.[837] И он перевел его как burst, самый примитивный английский перевод, настолько примитивный, что он едва ли вообще переводится как таковой — так что вся эта сила, это разрушение было заперто в серебре. Он взорвался в ее груди. Раздвинул ее ребра, как открытую птичью клетку. А потом он оставил ее там, лежащей среди полок, с книгами в руках. Когда я увидел ее, ее кровь залила