'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

небольшой решеткой на уровне глаз; она больше напоминала тюремную камеру, чем читальный зал. Он подумал, не первый ли он оперативник «Гермеса», задержанный здесь. Он подумал, не является ли слабое коричневое пятно в углу засохшей кровью.

— Вы останетесь здесь, — сказал констебль, застегивая наручники на руках Робина за спиной. — Пока не прибудет профессор.

Они заперли дверь и ушли. Они не сказали, какой профессор и когда они вернутся. Незнание было пыткой. Робин сидел и ждал, колени тряслись, руки дрожали от волн и приливов тошнотворного адреналина.

Ему пришел конец. Возврата к этому, конечно, не было. Было так трудно быть исключенным из Вавилона, который вкладывал столько сил в свои с таким трудом добытые таланты, что предыдущие студенты Вавилона были помилованы почти за все виды преступлений, кроме убийства.[836] Но, конечно, воровство и измена были основанием для исключения. И что тогда? Камера в городской тюрьме? В Ньюгейте? Его повесят? Или его просто посадят на корабль и отправят туда, откуда он прибыл, где у него не было ни друзей, ни семьи, ни перспектив?

В его сознании возник образ, который он держал под замком уже почти десять лет: жаркая, без воздуха комната, запах болезни, его мать, лежащая рядом с ним, с посиневшими на глазах щеками. Последние десять лет — Хэмпстед, Оксфорд, Вавилон — все это было чудесным очарованием, но он нарушил правила — разрушил чары — и скоро очарование спадет, и он снова окажется среди бедных, больных, умирающих, мертвых.

Дверь со скрипом открылась.

Робин.

Это был профессор Ловелл. Робин искал в его глазах хоть что-то — доброту, разочарование или гнев — хоть что-то, что могло бы предсказать, чего ему следует ожидать. Но выражение лица его отца, как и прежде, было лишь пустой, непостижимой маской.

— Доброе утро.

— Присаживайся. — Первое, что сделал профессор Ловелл, это расстегнул наручники Робина. Затем он провел его по лестнице в свой кабинет на седьмом этаже, где сейчас они сидели лицом друг к другу так непринужденно, словно собрались на еженедельное занятие.

— Тебе очень повезло, что полиция связалась со мной первой. Представьте себе, если бы они нашли Джерома. Ты бы сейчас был без ног. — Профессор Ловелл наклонился вперед, сцепив руки над своим столом. — Как долго ты воровал ресурсы для «Общества Гермеса»?

Робин покраснел. Он не ожидал от профессора Ловелла такой прямоты. Этот вопрос был очень опасным. Профессор Ловелл, очевидно, знал о «Гермесе». Но как много он знал? И как много Робин мог солгать? Возможно, он блефует, и Робин сможет выкрутиться, если будет правильно подбирать слова.

— Говори правду, — сказал профессор Ловелл жестким, ровным голосом. — Это единственное, что может спасти тебя сейчас.

— Три месяца, — вздохнул Робин. Три месяца казались менее ужасными, чем три года, но достаточно долгими, чтобы звучать правдоподобно. — Только… только с лета.

— Понятно. — В голосе профессора Ловелла не было злости. Спокойствие делало его ужасающе неразборчивым. Робин предпочла бы, чтобы он закричал.

— Сэр, я…

— Тише, — сказал профессор Ловелл.

Робин зажал рот. Это не имело значения. Он не знал, что бы он сказал. Не было никакого объяснения, никакого возможного оправдания. Он мог только признать очевидность своего предательства и ждать последствий. Но если он сможет не упоминать имена Рами и Виктории, если он сможет убедить профессора Ловелла, что действовал в одиночку, этого будет достаточно.

— Подумать только, — сказал профессор Ловелл после долгого раздумья, — что ты оказался таким отвратительно неблагодарным.

Он откинулся назад и покачал головой.

— Я сделал для тебя больше, чем ты можешь себе представить. Ты был мальчиком из дока в Кантоне. Твоя мать была изгоем. Даже если бы твой отец был китайцем, — горло профессора Ловелла пульсировало, и это было самое большое признание, которое он когда-либо сделает, Робин знал, — твое положение было бы таким же. Ты бы всю жизнь прожил на гроши. Ты бы никогда не увидел берегов Англии. Ты бы никогда не читал Горация, Гомера или Фукидида — да что там, ты бы вообще никогда не открыл ни одной книги. Ты бы жил и умер в убожестве и невежестве, не представляя себе мир возможностей, которые я тебе предоставил. Я поднял тебя из нищеты. Я подарил тебе мир.

— Сэр, я не…

— Как ты смеешь? Как ты посмел плюнуть в лицо всему, что тебе было дано?

— Сэр…

— Ты знаешь, какой привилегией тебя наделил этот университет? — Голос профессора Ловелла не изменился в громкости, но каждый слог становился длиннее, сначала тягучим, а затем выплюнутым, как будто он откусывал слова с конца. — Ты знаешь, сколько большинство семей платят, чтобы отправить своих сыновей в Оксфорд? Ты пользуешься комнатами и жильем бесплатно. Ты получаешь ежемесячное пособие. У тебя есть доступ к самым большим хранилищам знаний в мире. Неужели ты думаешь, что твоя ситуация обычна?

В голове Робина пронеслись сотни аргументов — что он не просил этих привилегий Оксфорда, не выбирал, чтобы его вообще вывезли из Кантона, что щедрость университета не должна требовать от него постоянной, беспрекословной лояльности короне и ее колониальным проектам, а если и требовала, то это была особая форма рабства, на которую он никогда не соглашался. Он не желал такой судьбы, пока она не навалилась на него, не решила за него. Он не знает, какую жизнь он выбрал бы — эту или ту, в которой он вырос бы в Кантоне, среди людей, которые выглядели и говорили так же, как он.

Но какое это имело значение? Профессор Ловелл вряд ли стал бы сочувствовать. Важно было только то, что Робин виновен.

— Тебе было весело? — Профессор Ловелл скривил губы. — Ты получил от этого острые ощущения? О, должно быть, да. Думаю, ты считал себя героем одной из своих маленьких историй — этаким Диком Терпином, не так ли? Ты всегда любил свои «грошовые страшилки». Усталый студент днем и лихой вор ночью? Это было романтично, Робин Свифт?

— Нет. — Робин расправил плечи и постарался, по крайней мере, не казаться таким жалким напуганным. Если его собирались наказать, то он мог бы и поступиться своими принципами. — Нет, я поступал правильно.

— О? И что же правильно?

— Я знаю, что вам все равно. Но я сделал это, и мне не жаль, и вы можете делать все, что хотите…

— Нет, Робин. Скажи мне, за что ты боролся. — Профессор Ловелл откинулся назад, сцепил пальцы и кивнул. Как будто это был экзамен. Как будто он действительно слушал. — Давай, убеждай меня. Постарайся завербовать меня. Сделай все возможное.

— То,