Тропою волков - Анна Хисматуллина

И собаки верной рядом нет; была раньше при нем быстрая лайка, умница-красавица, да пропала с весны, бесследно. А другую Ватара и брать не хотел. Теперь, вот, и на помощь некого послать. С трудом, превозмогая боль, сел юный охотник на траву и попытался разжать стальные зубья. Знатный капкан оказался, не спас от него и прочный кожаный сапог.

Долго не хотел отпускать добычу из зубастой хватки. Боль алыми каплями кропила траву, выжимала слезы из глаз. Посидел Ватара, отдышался маленько. Из охотничей сумы вытащил кусок тряпки, кое-как перевязал сочащиеся кровью раны. Отыскал в зарослях ежевики толстую ветку-рогатину. С виду прочной показалась, а как поднялся на здоровую ногу, да сунул себе под мышку, в труху рассыпалась.

Повалился незадачливый охотник обратно на землю, взвыл дурниной - как раз, больную ногу-то и примял, падая. Аж в глазах почернело, да звезды заплясали. И мыслишка мелькнула, поганая - вот так и придется тут помереть, молодому, да ловкому. Далеко забрел, от родной избы, пока добрые люди хватятся, пока найдут - останутся от Ватарушки косточки белые.

Не дело мужчине, справному охотнику, сопли распускать, помирать - так достойно! Батька, небось, не ревел, как дитя малое, когда серая погань окружила, рвать начала клычищами. Но слезы сами собой текли по круглым щекам, покрытым нежным, еще совсем детским пухом. А шелковая трава те слезы впитывала, точно подол родной матушки, куда так хорошо уткнуться носом. Наплакался незадачливый охотник вволю, да сам не заметил, как уснул.

А как проснулся, боль в ноге будто меньше стала. И саму ногу кто-то наново перевязал, туго, умеючи. Пахло горьковатыми травами, дымком и мясной ухой. Потрескивал веселый костерок, разгоняя вечерние зыбкие тени. А возле огня, помешивая булькающее в берестяном котелке варево, сидела девка. Ватара только спину ее видел, под теплым меховым плащом, да длинную косу, перекинутую через плечо.

А у ног ее, щурясь на жаркое пламя, лежал громадный бурый волчище. С незадачливого охотника весь сон разом слетел, как пугнутая птица с ветки. Дрожащие пальцы потянулись к ножнам на поясе. Род сохрани, не выдайте, пресветлые боги! Волк лениво повернул лобастую голову, глянул на лежащего поваленным бревнышком парня. Зевнул, показав страшные клыки - каждый - что кинжал батюшкин! И... повернулся на другой бок.

- Вжиль потянул? - зазвенел над ухом взмокшего парня насмешливый девичий голосок. - Смотри, ножом-то своим не зарежься, случайно, руки так и трясутся! Хотел было Ватара огрызнуться, но глянул в зеленые, что трава весенняя, глазищи. И передумал - не спорят с такими глазами!

Девка помогла ему подняться, усадила на толстое бревно, возле костра. Вручила чашку с душистым варевом, деревянную ложку и кусок хлеба. И волчаре своему тоже миску с похлебкой наземь поставила, потрепала мохнатый загривок: - Нос не обожги, родимушка! Жди, пускай остынет чуток!

Волк облизнулся, сел поближе и послушно стал ждать, косясь желтым глазом на вкусно пахнущую похлебку. Ватара даже не понял, как свою выхлебал, только ложка по дну чашки заскребла. Нога совсем не болела, не пугали густые синие тени, постепенно сгущающиеся за пределами доброго огня. И даже острый звериный запах, столь ненавистный до этого злочастного дня, не казался противным.

Над головой, в густых ветвях, сонно пискнула какая-то пичуга, мягко прошелестели крылья ночной добытчицы-совы. И домой, в родную избу, возвращаться почти не хотелось...

Глава 26. Огонь

Утро выдалось холодное, свежее; небо постепенно розовело, точно щеки юной прелестницы, после сладкого девичьего сна. Мощные лапы бесшумно приминали мокрую от росы траву. Время от времени волк настороженно принюхивался, крупные уши подрагивали. Но рассветный лес был немногословен.

Робко, пробуя горлышко, цвинькала в ветвях пичужка, да ветер ворошил густую листву, будил спящих древесных великанов. Девушка привычно дремала на широкой волчьей спине, зарывшись пальцами в густую шубу на загривке, точно в пуховую перину. Время от времени зверь поворачивал голову, вдыхал знакомый привычный запах и старался ступать еще мягче, дабы не потревожить сон подруги.

Накануне вечером, они оставили у порога натопленной избы найденного в лесу юного дуралея. Тот благодарил сквозь слезы, звал зайти в дом, обогреться; напрашивался идти с ними через лес, как только заживет прихваченная стальным капканом нога. Видно, молодому парню приглянулась стройная красавица с глазами цвета молодой травы и русой косищей, перекинутой через плечо. Добро, что за эту самую косу не повел, знакомиться с матушкой! А не будь рядом с ней мохнатого защитника - как знать!

Может, и лучше, если бы пошла за молодым охотником в избу, а там - глядишь - и осталась насовсем. Не дело это, шастать по лесам, да чащобам, в компании лютого зверя! Волк припомнил, как девчонка, спасенная им из смертной топи, отчаянно цеплялась за мохнатый хвост, плакала, ковыляя следом и оскальзываясь на сырой траве. А потом, свернувшись клубочком, крепко спала под его боком, в уютном логове. Ему самому тогда было не до сна.

Волк-полукровка, которого давно сгинувшая стая прозвала Чуж, лежал рядом с человечьей самкой, вдыхал ее запах и первый раз ощущал внутри что-то беспокойное, тревожное, горячее. Чуж - значит, чужой, не наш, не родная кровь. Так его звали волки. Он иногда думал, что не случись той облавы, сгубившей серых братьев и сестер, однажды все равно пришлось бы покинуть стаю. И бродить в одиночестве, обходя стороной как людей, так и волков.

Тяжела и горька участь одиночки; некому вступиться в драке, помочь завалить крупного зверя на охоте, зализать полученные в жестокой схватке раны. И после смерти никто не пропоет последнюю песнь матери-луне, извечной хранительнице волчьих стай. Только мать любила взъерошенного нескладного волчонка с крупными лапами и бурой, точно у медведя, шубой.

Но люди отняли и ее... Знакомый едкий запах коснулся ноздрей, заставил вскинуть голову. Чуж глубоко втянул в себя воздух; ветра почти не было, но запах усиливался, раздражал нос и горло. Такое зловоние не спутать ни с чем другим, особенно лесному жителю, с его чутким обонянием и спасительным умением предугадать опасность.

Пахло дымом. Жива проснулась, выпрямилась на спине волка, потирая кулачком заспанные глаза. И тоже сразу поняла, что беда близко. - Пожар, родимушка, - прошептала она в мохнатое ухо. - Скорее... к озеру надо...

С треском ломая кусты, мимо них пробежал некрупный молодой олень. В другое время Чуж не упустил бы возможность добыть свежей оленинки, себе и подруге на ужин,