Бич Божий - Михаил Игоревич Казовский

гримаска пробежала по Добрыниному лицу. Он проговорил:

— Коль Юдифь захочет, сядет с нами в одной гриднице.

— Ты посадишь холопку в одну гридницу с господами? — нагло спросила Несмеяна.

— Ну, во-первых, она не холопка — я давно дал ей вольную. Во-вторых. Юдифь — мать моих детей. К сожалению, о тебе этого не скажешь.

Задрожав от гнева, женщина ответила:

— Попрекаешь, да? Я. что ль, виновата?

— Постеснялась бы при детях, — покачал головой Добрыня.

— Если ты пригласишь вечерять Юдифь, я накрою ужинать у себя в одрине.

— Если ты уйдёшь ужинать в одрину, — парировал муж, — завтра же возвратишься в Киев. В Новгород я тебя не возьму.

Несмеяна, обливаясь слезами, выбежала из клети. А Владимир с Нежданой рассмеялись ей вслед.

— Тихо, тихо, — пожурил их Добрыня. — Детям нельзя смеяться над взрослыми, а тем более над слабыми жёнами, у которых глаза на мокром месте.

Ужинали целой компанией: во главе стола — Добрыня с племянником, справа — Несмеяна, Неждана и Асмуд, слева — Богомил с новгородскими боярами. А Юдифь помогала челяди ухаживать за гостями. Ели сытно и плотно, говорили об урожае, о торговле с заморскими странами, о балканском походе Святослава. После пирогов и медового сбитня все присутствующие мужчины стали расслаблять пояса. Тут Юдифь и произнесла:

— Есть один гусляр, он хотеть сюда заходить, песня петь дорогому гость.

— О, да что ж ты молчала раньше! — встрепенулся Добрыня. — Проси!

Дверь открылась. В гридницу вошёл стройный человек в красной шёлковой рубашке, мягких сапогах. Верхняя часть его лица прикрывалась шапкой-маской с прорезями для глаз. Он держал в руках дорогие гусли.

— Здравия желаю всем князьям да боярам, — поклонился гость. — Благодарствую за приём и желание выслушать меня.

— Кто ты, человече? — обратился к нему брат Малуши.

— Странствующий гусляр.

— Как зовуг тебя?

— Ветер Ветрович, Гром Громович, Дождь Дождович — кличьте, как понравится.

— Что ты нам споёшь?

— Песню о любви, — и, усевшись сбоку на лавку, он провёл пальцами по струнам. — Как во Киеве во граде княжий терем высится. Княжий терем высится, в небо упирается. В том высоком терему, в горенке-светёлочке, у резного у оконца плачет красна девица. Плачет, убивается, да душой терзается, да бегут из глазынек слёзыньки горючие, слёзы драгоценные, будто скатный жемчуг. Ты не плачь, не плачь, любушка-голубушка! Вот настанет час — прилечу к тебе. Прилечу к тебе — увезу с собой: за море далёкое, да от мужа хилого, от замка калёного, из темницы проклятой. Знаю, что не любишь ты мужа окаянного, бледного да хворого, глупого да мерзкого. Знаю, что ты думаешь, будто я преставился, сгинул, перекинулся, не хожу под солнышком. Знай, моя любимая, что я жив-живёхонек, сердце моё стукает, бьётся, как воробушек. О тебе я думаю, о тебе, желанная, потерпи немножечко, скоро мы увидимся. Всё преодолею я — реки полноводные, и чащобы дикие, и моря солёные; обезглавлю Ящера, поборюсь с Мореною, Переплуту хитрому я навру с три короба. Потерпи, любимая, скоро мы обнимемся, крепко поцелуемся, больше не расстанемся. Светит солнце жаркое, светит, разгорается, так горит моя любовь — ярко, огнедышаще!

В воздухе повис последний аккорд.

— Чур меня, чур! — прошептал Добрыня. — Если б я не видел своими глазами, как великие боги приняли его в жертву, я бы мог поклясться...

Несмеяна поглядела на него испуганными глазами:

— Да? И ты так считаешь?

— Я узнал его! — крикнул княжич. — Это Милонег! Безутешный певец молчал, свесив голову в шапке-маске.

— Отвечай, незнакомец! — воевода встал. — Или я нарочно открою твоё лицо. Мы узнаем правду! Ты без этого отсюда не выйдешь.

Тот печально посмотрел на Добрыню и, ни слова не говоря, начал стягивать с головы материю.

Несмеяна ахнула и лишилась чувств. А Владимир на всякий случай спрятался под стол.

На скамье сидел действительно Милонег.

— Вы не есть пугаться, — сказала Юдифь, мягко улыбаясь. — Он не есть покойник. Он спастись тогда на реке.

Богомил и Неждана вместе с хазаркой стали воскрешать Несмеяну. Распустили ей воротник, дали выпить воды, уксусом натёрли виски. Наконец, она открыла глаза, задышала глубже.

Поборов волнение, брат Малуши подошёл к Милонегу. Убедившись, что это не призрак, воевода спросил:

— Значит, ты не умер?

— Да, случилось необъяснимое, — юноша вздохнул. — Я и сам это плохо помню. От воды верёвки ослабли... Я скользнул наверх... Не успел даже нахлебаться...

— Чудеса, да и только! Не иначе, Жеривол спас тебя каким-нибудь сильным волхвованием! Отчего же ты оказался тут, не вернулся в Киев?

Тот развёл руками:

— Побоялся гнева Святославлева. Может быть, со временем он меня простит...

Несмеяна села. Впрочем, потрясение было слишком сильным, и она пришла в себя не полностью.

— Проводите меня в одрину, — попросила она. — Ой, нехорошо мне, нехорошо...

— Не волнуйся, лапушка, — успокоил её Добрыня. — Видишь, он не мёртвый. Боги не приняли его.

— Вижу, вижу. Тошно мне, однако.

— Ну, иди, иди. Я зайду попозже.

И служанки увели Несмеяну.

— Я доплыл до берега, — пояснил Милонег, — и пошёл на север. А придя сюда, в ножки бросился к Ольге Бардовне, и она позволила в Вышгороде остаться.

— Хочешь — едем вместе? — предложил Владимир; он уже давно вылез из-под стола и смотрел на юношу весело.

— Нет, благодарю. Я хочу быть поближе к Киеву.

Воевода сжал его плечо:

— Не надейся. У НЕЁ всё идёт как надо. Привыкает, на люди выходит вместе с мужем.

— Я люблю её.

— Времечко пройдёт — всё быльём затянется.

— Я не разлюблю никогда. — Он сидел упрямый, с полоумным блеском в карих своих очах.

— Ну, гляди, гляди. Как бы не раскаяться...

* * *

Ночью Добрыня заглянул к Несмеяне. Та лежала бледная; в плошке с маслом плавая фитилёк, пламя его мерцало, и по стенам клети двигались ужасные тени. Губы Несмеяны дрожали.

— Ты разлюбишь меня, Добрынюшка? — с болью в голосе спросила она.

— Успокойся, не разлюблю. Завтра встанешь бодрая, и поедем в Новгород.

— А не бросишь меня, не отправишь в Киев?

— Нет, не брошу, можешь быть уверена.

— Поклянись, пожалуй.

— В чём поклясться, не понимаю?

— Что теперь не пойдёшь к наложнице.

Воевода слегка