Бич Божий - Михаил Игоревич Казовский

— даже зелень заставлял подогревать на огне — и порой беспричинно плакал, обернувшись одеялом в своей одрине. Но к жене относился ласково, разрешал молиться по-христиански, отпускал с прислужницами гулять по лесу и позволил держать в клетке чижика. Настя учила мужа правильному выговору по-гречески и сама от него училась русскому языку, русским присказкам. Говорила она уже в целом правильно, иногда только путая падежи и склонения.

Как-то, будучи в церкви и решившись на исповедь, Настя заглянула к священнику. Тот её принял по-отечески, но, не выслушав покаяния, сразу произнёс:

— Хорошо, что ты пришла, дочь моя. Сам хотел встретиться с тобою. Здесь тебе принесли подарок... — И, открыв золотой ларец, вынул небольшого формата книгу, переплёт которой был окован серебром, кружевной филигранью, содержал золотые пластины из перегородчатой эмали — финифти.

— Отче, что это? — удивилась она.

— Посмотри сама: Евангелие от Луки. Мне передала старая паломница, шедшая к святым местам в Палестину. Дар княгини Ольги. Та сие Святое Писание повелела поднести тебе в знак расположения как сестра во Христе.

— О, какая милость с её сторона! — восхитилась гречанка. — Я не стоила такая вниманье. Чем могу дарить в ответ?

— Праведностью поступков, дочь моя, и смирением духа. Будь благоразумна, службу во храме посещай регулярно и молись как следует. И склоняй супруга в лоно нашей церкви. А тогда обвенчаем вас, как положено в православии. Снимем грех.

— Я попробовать, отче.

Рассмотрев Евангелие у себя в светёлке, Настя обратила внимание на кружок из красных чернил, обводивший номер страницы 46. А вглядевшись в текст, обнаружила крохотные красные точки возле ряда букв. Плохо понимая зачем, стала их выписывать на клочке пергамента. И была потрясена, получив по-гречески: «Я остался жив. Проклинаю себя, что тогда не бежал с тобой, как хотела ты. Мы увидимся, несмотря ни на что. Люблю. Твой Милонег».

Краска бросилась в лицо византийки. «Господи, он спасся! — прошептала она. — Мы увидимся... Нет! Я сказала, что останусь верной Ярополку, если Милонег будет жить. И теперь сдержу данное Богу слово. Нам не суждено с ним соединиться. Это святотатство». И затем расплакалась — чуть ли не навзрыд.

Новгород, осень 968 года

Караван Добрыни плыл речным путём «из греков в варяги»: по Днепру и Березине, волоком — в приток Дисны (там, в районе Крулевщины, по земле — не более версты), а по Дисне — в Западную Двину. Снова волоком — в Ловать (около Межи), а из Ловати — в Ильмень, из Ильменя — в Волхов и в Новгород. Двигались две недели. Если не считать смерти одного из дружинников, угодившего под ладью во время первого перехода по суше (зазевался и был раздавлен), и довольно приличной бури, разразившейся при входе в Ильмень (ветром сломало мачту в грузовой ладье, где везли лошадей и снедь), всё прошло относительно спокойно. Даже весело. Богомил рассказывал страшные истории о подводном ящере, якобы живущем в Волхове и предпочитавшем лакомиться маленькими детьми, а Добрыня пел под гусли самые любимые свои песни. Несмеяна пребывала в добронравном расположении духа, не ворчала, не придиралась и вообще вела себя удивительно приветливо.

Новгород открывался с Волхова бесконечными постройками из брёвен, но не столь высокими, как в Киеве, а приземистыми и строгими. Киев поражал золотыми крышами, голубятнями, теремами, Новгород — причудливостью деревянной резьбы, основательностью и крепостью. Справа располагалась Торговая сторона — там преобладали кварталы купцов и простых людей; Вечевая площадь была и гостиный двор. Основное население составляли ильменские славяне. Слева жили кривичи, чудь и меря, высились хоромы — городок-детинец, созданный самим Рюриком. В дохристианские времена эта сторона называлась Чудинской, а потом, после возведения храма Святой Софии, — Софийской. Если в Киеве было населения тысяч пятьдесят, не меньше, то в пределах Нового города — десять-двадцать. Кстати, «Новым» его озаглавили по сравнению с Ладогой, наречённой отныне «Старой».

В рюриковом детинце жил посадник Остромир. Он не занимал княжьего дворца, а отстроил себе другой — скромный, но добротный. После смерти посадника там по-прежнему находилась его родня — дочка Верхослава с внуком Улебом. Дочка была вдовой: муж её, сотский Ратибор, утонул в Ильмени года три назад.

Верхослава с челядью вышла встречать княжий поезд: поднесла хлеб-соль, поклонилась в пояс и произнесла приветственные слова. Было ей лет примерно тридцать: статная, высокая — на голову выше Добрыни, с выдающейся грудью и большими неженскими руками. Серые глаза глядели спокойно. А пунцовые губы выглядели сочно, будто зёрнышки спелого граната.

Несмеяна зыркнула на супруга: тот смотрел на дочь Остромира недвусмысленным взором. Сердце заныло от ревности.

Ключницей во дворце была Жива — добрая толстуха неопределённого возраста. Говорила она без умолку, княжича водя по покоям. Вслед за ними двигался Асмуд, шевелил кустистыми своими бровями, изучал, в порядке ли одрина, помещение для занятий, туалетная комната с горшком.

— Это клеть господина наставника, — продолжала ключница, открывая двери. — Светлая, красивая. Простыни заморского полотна. Подшивала собственноручно. Коли будет холодно, то имеется одеялко — шерстяное, варяжское. Свечи сальные в этом коробе. Из окна вид на Волхов, но уступ стены не даёт ветру залетать, и в любую погоду в клети хорошо. Что ещё желаешь, господин Асмуд?

— Сколько лет тебе, Жива? — обратился учитель к ней.

— Сколько есть — все мои, — прыснула она.

— Замужем? Одна?

— Одинокие мы: проживали с сестрицей, одинокой тоже, но она преставилась прошлой осенью. Весь дворец на мне оказался. Ничего, справляемся.

— Квас имеется в погребе?

— Как же, как же: из смородины, из ревеня, из морошки, из клюквы и из яблок тож. Оченно вкусные, пробу сама снимала.

— Распорядись, пожалуйста, пусть принесут из яблок.

Через день пошли прогуляться: княжич, Добрыня и Богомил под охраной нескольких дружинников. Осмотрели Гончарный конец — мастерские с глиняной утварью по дворам; по мосту через Волхов перешли, обогнули Плотницкий конец, Вечевую площадь. Из домов выбегали люди — все хотели видеть маленького князя, шапки с голов снимали, кланялись приветливо. Те, что побойчее, обращались к Богомилу с вопросами. Дескать, как же теперь окажется: если правит князь — не отменят ли вече? Волхв разъяснял: князь — блюститель порядка и согласия между общинами, он судья и военный командир вместе с тысяцким и посадником. Но верховная власть остаётся за вече, в ведении которого — и война, и мир, и размеры податей. Вече главнее князя: может