Рассказы о Данилке - Анатолий Соболев

ВАН-ГОГ ИЗ ШЕСТОГО КЛАССА

Он был первым, кто подошел к Данилке в новой школе. Кончился урок, и Данилка застенчиво вышел из класса, удивляясь длинному светлому коридору, красивым картинам в рамках и паркетному блестящему полу. Ничего этого не было в школах, где он учился раньше: ни в деревне, ни на станции, откуда они недавно переехали сюда, в крупный промышленный город.

- Рисовать умеешь? - в упор спросил этот невысокий и крепкий мальчишка.

- Не-е, - растерянно протянул Данилка.

- Хочешь, научу? - требовательно предложил новый знакомый.

- Хочу, - сказал Данилка и сам удивился. Всего минуту назад он об этом и не думал.

- У нас кружок ИЗО есть, - напористо продолжал говорить мальчишка. По вторникам и пятницам занятия. Вечерами. Записывайся.

Данилка согласно кивнул, хотя даже и не знал, что такое ИЗО. Он еще робел от новой городской жизни: и от шумного движения машин, и от запутанного лабиринта улиц, и от незнакомых учеников в школе.

У мальчишки - звали его Сашкой - был светлый вихор на лбу - "корова языком лизнула", щербинка в верхнем ряду зубов и серые внимательные глаза, будто он все время ко всему присматривается и изучает. Этот взгляд поначалу смущал Данилку.

Семья Данилки жила на окраине города, в бараке, у многодетной вдовой сестры отца; ютились все в небольшой комнате. Отец теперь работал на заводе и ждал, когда дадут квартиру. Сашка тоже жил в бараке почти рядом с Данилкой, и после уроков по дороге они окончательно и познакомились.

Сашка, показывая короткий путь от школы до дома, вел через котлован строившегося цеха, через пустырь, заросший лебедой и полынью, через маленькую речушку, черную от заводских отбросов. На дощатом настиле деревянного мостика Сашка вдруг остановился и, показывая на зловонный пар над речушкой, сказал восторженно:

- Гляди, как золотится на солнце.

Данилка увидел, что и впрямь клубы удушливого пара, поднимающиеся над речкой, окрашены в нежно-оранжевый цвет и ярко выделяются над глянцево-черной поверхностью речки.

- Вот бы схватить. - Сашка прищурил глаза, как бы впитывая в себя этот редкостный цвет. - Это только во второй половине дня бывает, когда солнце вон оттуда светит. - Он показал на гору, под которой дымил завод. Я уж сколько раз пробовал схватить - не могу.

Он задумчиво смотрел вдоль речки.

- Может, маслом надо, а? Нет, масло тяжелит картину, легкости нету, а тут, видишь, - воздушность. Как раз акварелью надо.

Сашка говорил не столько обращаясь к Данилке, сколько к самому себе. Данилке даже показалось, что Сашка и вовсе забыл о нем.

Они стояли на ветхом, чудом державшемся мостике, и Данилка страдал от нестерпимой вони, исходящей от речки, а Сашка вроде даже и не замечал этих ароматов. Прищурив глаза, он все глядел и глядел на золотистый ядовитый пар. И вдруг рассказал, что отец его погиб на заводе, когда расплавленный чугун прорвал доменную летку и хлынул в цех. Отец Сашки бежал по этой огненной реке, и никто ничем не мог ему помочь. Он сгорел весь, даже хоронить было нечего. Слушая рассказ Сашки, Данилка с опаской глядел на огромные доменные печи, возвышающиеся как горные пики над заводом.

Наутро Данилка пришел к Сашке в барак. В комнате было столько ребятишек - ползающих, бегающих, кричащих и дерущихся - и столько взрослых, что и шагу ступить было нельзя, чтобы не натолкнуться на кого-нибудь. Все это Сашкины братья, сестренки, племянники, дядьки, тетки. По случаю воскресенья все были дома.

Сашка завел Данилку в свой крошечный уголок между качалками и висящими на веревке пеленками. Собственно, эти-то пеленки и служили стенкой, отгораживающей уголок от кишмя кишащей комнаты. Здесь, у окна, на колченогом столике Данилка увидел акварельные медовые краски в железной коробочке, набор разнообразных кисточек и Сашкины рисунки. Данилка сразу оценил их - нарисовано было здорово. Данилка, хотя и сказал накануне, что не умеет рисовать, все же порисовывал помаленьку, но только карандашом. У него имелась даже тетрадка, в которой на каждой странице были нарисованы Пушкин, Крылов и Чапаев. Данилка, пожалуй, не мог бы объяснить, почему именно этих людей он рисовал. Возможно потому, что всякий узнает, кто изображен на рисунке. Пушкин весь кудрявый - любой догадается, что это Пушкин. У Чапаева - папаха набекрень и усы - тоже ни с кем не спутаешь. Ну, а у Крылова - три подбородка и распахнутый воротник рубахи. Данилка эти портреты выдавал сериями.

Посмотрев на Сашкины рисунки, Данилка сразу понял, что ему с ним не тягаться.

- Давай порисуем, - предложил Сашка.

- Давай, - неохотно согласился Данилка.

Они начали копировать рисунок с тарелки - плывущую парусную лодку между лесистых берегов озера. Сашка, конечно, сразу заткнул Данилку за пояс - у него в точности получилось, а у Данилки...

Но именно с этого дня и началась их настоящая дружба. Данилка стал часто приходить к Сашке, и они часами рисовали.

Так Данилка попал к нему в ученики. Пощады Сашка не давал - он мог рисовать от зари до зари, не чувствуя усталости. Он таскал Данилку по магазинам, где висели выставленные на продажу картины, писанные масляной краской в местной художественной мастерской, и репродукции на бумаге. Сашка показывал все это Данилке, образовывал:

- Это Левитан, "После дождя". Он ее за четыре часа написал. Видишь, как вода блестит? Дождь только что прошел, и трава вон еще вся мокрая. И воздух сырой.

Сашка зябко поежился, и по коже у него пошли пупырышки, хотя в тесном магазине было душно. Он ощущал картину кожей, всем своим существом, и это передалось Данилке, и он тоже почувствовал зябкость, как после дождя.

- А это Шишкин, - показывал Сашка на другую репродукцию. - "Утро в сосновом лесу". Рассвет. Рано еще. Вон, видишь, дерево вдали голубое? Это из-за тумана. И воздух еще синий, а на верхушках вон уже солнце играет. Медведей ему художник Савицкий нарисовал. Шишкин не умел их рисовать. Сумел бы, конечно, но не так. Он природу здорово передавал, особенно лес. Вон "Корабельная роща" - тоже его. Видишь, какие сосны? Как живые стоят. Вот бы в Москву попасть, в Третьяковскую галерею! - мечтательно вздохнул Сашка. - А то все репродукции да репродукции, а их знаешь как перевирают, - когда печатают, краски смазываются. Ефим Иванович говорит, что между репродукцией и подлинником разница как между телком и коровой.

Хождение по магазинам служило им как бы посещением картинных галерей. Порою Сашка прибегал к Данилке запыхавшись и с порога кричал:

- Айда в "Канцтовары", там новые картины привезли! "Мокрый луг" Васильева, и Саврасова "Грачи прилетели". Айда, пока не продали.

И они бежали по шумным улицам или "зайцами" катились в гремящем трамвае на другой конец города и часами торчали в магазине, разглядывая репродукции и открытки. Сашку хорошо знали все продавцы и позволяли даже потрогать картины руками.

- Мазок зализан, - говорил Сашка, показывая Данилке картину Федотова "Сватовство майора". - Гладко. А у Врубеля целыми кусками холст виден. Не закрашен ничем. Я читал. Вот бы живую картину его посмотреть! В Третьяковке.

Сашка мог часами говорить о картинах, о красках, о тонах и полутонах, о разной манере письма художников. Данилка с интересом слушал, запоминал, удивляясь Сашкиным знаниям, и все больше и больше увлекался рисованием. Отец Данилки радовался, довольно крякал и трогал щетку рыжеватых усов.

- А что, мать, глядишь - художником станет! А? Художник Данила Чубаров.

- Не знаю, - говорила мать, сидя за швейной машинкой. - Хорошо бы, конечно, да хватит ли таланту. Вон Сашка, тот - будет.

- Сашка - да! - соглашался отец, и голос его теплел. - Способный парень. Самородок.

Тетка Марья, сестра отца, подтирая носы своим пацанам и ласково поглядывая на Данилку, высказывала житейские соображения:

- Вот ежели бы ковры научился рисовать, большие деньги зашибал бы. И работа не пыльная - знай малюй. На базаре вон ковры с лебедями да со дворцами продают. Нарасхват.

- Ну нет, - решительно возражал отец. - Я хоть и не силен во всем этом деле, но скажу так: рисовать человек должен не для денег, а для души, чтоб люди радовались. У нас вот, когда я у Котовского воевал, парень один был, боец. Углем портреты рисовал. Возьмет доску и - раз-раз! - углем. Как живой сидишь. Даже оторопь берет, а он смеется. Но и удалец тоже был. Его за храбрость сам Котовский красными галифе наградил. Орденов тогда не давали, а одежду. Зарубили его потом на Тамбовщине. Мы тогда восстание Антонова к ногтю давили. Вот бы из него художник знатный вышел. Поучить бы только в академии.

Данилке ковры с лебедями тоже нравились, как и тетке Марье, и он однажды сказал об этом Сашке.

- Ты что! - презрительно скривил губы Сашка. - Это ж мазня. Халтурщики подкалымывают. Тут искусством и не пахнет. Ты гляди вокруг себя. Во, видишь, какой закат! Вот красота настоящая. И трубы торчат. Смотри, как впечатанные в небо.

Они шли из школы, со второй смены. Если бы не Сашка, Данилка и не обратил бы внимания на лимонный закат и на черные трубы мартеновского цеха, графически четко выделяющиеся на фоне закатного неба. Из труб шел кирпичного цвета дым, а рядом белым облаком окутывалась темная громада домны, стреляли кудрявыми дымками маневровые паровозы.