Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

— От кого?

— Да все от того же придурка, Стаса твоего.

— Он не мой, хотя что придурок, это точно. А где и когда ты его видел?

— Давно уже. Мы с ним не водимся. Мы конкурирующие фирмы.

— Саш, мне деньги нужны. Срочно.

— Откуда деньги? Радость моя! Пью давно. Пока выберусь, пока начну работать… Ты выпей лучше, и все пройдет. Впрочем… Приходи, пожалуй, через неделю. Может, и помогу. Сколько же тебе нужно, красавица ты моя?

— Десять тысяч.

— Фьюить! — присвистнул антиквар. — Надеюсь, не зелененьких?

— Зелененьких.

— Извини, подруга, больше бы дал, в счет дальнейшего сотрудничества, конечно. Десять ты без меня никогда не заработаешь, чтобы отдать старому пьянице. Ариведерчи. — Он опрокинул стакан, улегся на диван, как будто Наташи уже не было, и мгновенно отрубился.

«Когда протрезвеет, даже не вспомнит, что я приходила».

Наташа не успела огорчиться от такого поворота событий, было досадно только то, что Стас в очередной раз кому-то проговорился. Пусть по пьяной лавочке, но у стен есть уши, когда произносятся скользкие речи.

Она спокойно вернулась домой, столь же спокойно встретила у дверей квартиры милиционера, обратившегося к ней вежливо и степенно:

— Денисова Наталья Николаевна?

— Точно так, — ответила Наташа. — А в чем дело?

— Повестка вам, Наталья Николаевна. Пожалуйста, распишитесь в получении. Могу подсказать, как добраться до указанного отделения. Это в юго-западном муниципальном округе.

— Странно, — ответила Наташа, — все очень странно.

Я не слишком часто в последние годы посещала юго-западный муниципальный округ. Да я там, можно сказать, вообще никогда не была.

— Все там никогда не были, — отвечал милиционер, вежливый, как санитар. — Вот это и разъяснится. — Он взял под козырек и уехал в грохочущем лифте дома Денисовых. Видать, монументальный дом вызвал в принесшем повестку неподдельное уважение. Отсюда и необыкновенный тон, каким изъяснялись служители порядка в фильмах пятидесятых годов.

Явление этого дяди Степы после разговора Натальи с запойным антикваром не показалось ей удивительным. Разнузданная болтовня Стаса, ради красного словца и как бы из лучших побуждений, могла подставить кого угодно. Сразу насторожил чужой муниципальный округ. Как бы почва убиралась из-под ног. На всякий случай. Это жест плебейский, с одной стороны, но и черт его знает какой — с другой. Подозрительный жест, нехороший.

Неужели правоохранительные органы заинтересовались ее картинами? Это не приходило ей в голову раньше только из-за суматохи, в которой она жила последнее время. Она вспомнила крупные суммы денег, поступавшие на ее счет в банке. Вспомнила с неудовольствием искусно подделанную картину Левитана, подаренную Оленьке ее женихом в день помолвки и появившуюся у подруги, судя по всему, недавно таинственную картину Серебряковой. Оставалось сходить в отделение и разрешить загадки.

«Дохрюкалась, замуровали, — с мрачноватым юмором подумала она о своей возможной участи. — Впрочем, какое мне дело, что мои копии или живописные вариации кто-то использовал в своих целях.

Я получила за них копейки по нынешним меркам».

Отвратительно было то, что не только Наташа, но и ее семья оказались между молотом и наковальней. Да еще сбоку протягивались к ней крючья, серпы, щипцы и разные другие орудия смерти, как на символических миниатюрах Средневековья, которые Наташа особенно любила.

Глава 5

Во всей Москве теперь не виделось ни одного надежного человека. По крайней мере для того, чтобы обратиться по щекотливому вопросу.

Антиквар, пожалуй, был последней скалой в этом пейзаже. Да и то скалой пьющей и покрывающейся трещинами, несмотря на всю спекулянтскую мощь. Через несколько лет он рассыплется, не в прямом, так в переносном смысле. Ведь так нельзя жить. Наташа поняла, что жалеет прежде всего себя.

С этими мыслями было тягостно выходить из дома. Но пришлось. Молодой организм требовал вкусной пищи. Почему-то захотелось копченой рыбы, и непременно семги.

«В ней много фосфора, как любит повторять Тонечка, необходимого для нормальной работы нервной системы. Наемся рыбы и буду фосфоресцировать. Напугаю ментовку, и они меня отпустят с миром».

Наташа представила себе, как Тонечка рассмеялась бы ее словам. «Что-то не звонят мне родные. Впрочем, меня и дома не бывает. Надо сегодня вечером посидеть, подождать звонка».

Она почему-то боялась встретить кого-либо знакомого.

Это стало бы знаком беды. Если тот стиляга, которого они несколько раз встречали с Тонечкой, был из органов, то мобилизовать на слежку за ней могут любого из сотен ее знакомых по профессиональным контактам.

Она почти физически ощутила такую возможность, вот сейчас из-за раскидистого этого дуба появится искусствовед Лев Степанович, например, Оленька или Анита Борисовна, все равно кто, но если это ее знакомый, то дело швах.

Наташа укорила себя в излишней подозрительности. Власть всегда стремилась дружить с художниками. Кто б еще наводнил страну этими шедеврами наглядной агитации, скульптурами, барельефами, панно, и любой опальный художник мог легко превратиться в верного слугу партии и правительства.

В те времена, пожалуй, и возможен был сюжет, который она сейчас обдумывала. Сейчас, впрочем, новый виток прежнего хаоса. Ее никто не заставит публично каяться, как это было с Пушкиным. Да и вообще она думает не о том.

«Все только начинается, как говорит Александр Любимов, завершая свою „народную“ передачу, но начинается самое дурное».

Дома звонил телефон.

— Вот чертовщина, — выругалась Наташа, не зная, что ей сейчас делать — бежать к аппарату или сматываться отсюда немедленно. Но могла звонить мать, и Наташа взяла трубку.

— Это граверная мастерская? — послышался рокочущий бас неизвестного. — Я хотел бы заказать изысканную вещицу для надгробного памятника. Знаете, табличку такую, только не совсем обычную, а художественно выверенную…

К счастью для Наташи, готовой упасть в обморок, разговор на этом прекратился.

Голос исчез сам собой, точно не имея прямого отношения к телефону.

«Граверная мастерская закрыта навсегда», — успела торжественно произнести Наташа. «Кто бы ты ни был, пошел ты ко всем чертям, потому что это не смешно».

Вероятно, это шутки Стаса. Говорить мог кто-нибудь из его друзей-актеров. Ну где еще найдешь превосходно поставленный голос, которым обладатель именно профессионально гордится? Только среди этой публики, большей частью демонстрирующей талант вне сцены.

Но для чего Стас скрывается или придуривается, было неясно.

Никогда еще не чувствовала она себя столь свободной и столь связанной в то же самое время.

«Сейчас бы созвать гостей полный дом, — пришла ей вдруг в голову нелепая мысль. — Да нет никакого повода, и друзей у меня нет, как посмотришь внимательно. В этом-то все и дело. Иначе бы не попалась в лапы мерзких и хищных аферистов».

Телефон, как в кошмарном сне, зазвонил еще раз.

Трубку Наташа брать не стала, она задремала, и первое, что явилось в тонкой грезе, был этот внезапный звонок.

«Жаль, что во сне я не подняла трубку, — засмеялась она, проснувшись, — многое стало бы ясно».

Но телефон все-таки звонил, настойчиво и долго.

Наташа сняла трубку, не торопясь отвечать.

— Алло, алло, Наташенька, — раздался встревоженный голос матери.

— Мама, да, я слушаю.

— Звоню тебе пятый раз. Где ты пропадаешь?

— Все нормально. Говори скорее, как у вас.

— Поселили в санаторий в горах. Все прекрасно. Здесь очень красиво. Васенька целует тебя.

— Скорей диктуй ваш номер. Я буду звонить сама. Не трать деньги.

Короткий сон и звонок матери возвратили силы, молодость легко брала свое. За окном нудно скрипели качели, на подоконнике прогуливались голуби. До вечера оставалось совсем ничего. Наташа собралась в знакомый по институтской беззаботной жизни ночной клуб, не имея определенной цели. Дома оставаться не хотелось.