Подари мне краски неба. Художница - Гонцова Елена Борисовна

— При чем здесь дружба твоего Толика с этим придурком?

— При том. Не пытаешься ли ты меня с Толиком поссорить?

— На черта сдался мне твой Толик вместе со всеми его дружками! Мне вещь свою вернуть надо. — Наташа была готова броситься на подругу.

— Ты же сама сказала, что вещь не твоя и ты ищешь ее, чтобы отдать хозяину, — спокойно и насмешливо ответила Оля, затянувшись сигареткой и выпуская легкое облачко дыма.

— Олик, перестань трепаться, честное слово, они же меня на деньги поставят.

— Не поставят. Зачем им это? Поверь мне, Стас все устроит. Ты напрасно думаешь о нем в таком вот ключе. Он о-о-очень умный. — Оленька закатила глазки. — И я, пожалуй, не позволю тебе его терроризировать.

— Тогда я стану терроризировать тебя.

— Мне кажется, что ты способна на все. Поэтому я ненавижу талантливых людей, они чрезвычайно опасны.

— Какой ужас, — изумилась Наташа, — что это ты такое городишь?

— Конечно, это я загнула, — примирительно произнесла Оленька, делаясь прежней, простой и легкой. — Приходится загибать, и даже сильно. Но все кругом только этим и заняты. Чем я хуже?

Оленька растягивала слова с важностью, едва ли не превращая каждое слово в предложение. «Что за новая манера произношения у нее? В Париж, что ли так готовится?» Наталья внезапно была поражена ощущением полной и окончательной нелепости происходящего. Но вида не подала, мысленно поздравив себя.

— Оля, все очень серьезно, повторяю. Ты одна можешь знать, где Стас, ты одна можешь мне помочь. Тебе только мизинцем пошевелить и ножкой дрыгнуть. Стас сам к тебе прибежит.

— Конечно, я помогу тебе, но только не сразу. И не потому, что ты должна помучиться…

«Да уж должна», — настороженно слушая, думала Наташа.

— Позвони мне денька через два, я разузнаю как-нибудь и что-нибудь. Да не о том мы с тобой говорим. Посмотри лучше, что Толик мне подарил.

— Что, опять нового Левитана?

— Лучше. Но ты угадала, тоже картину. Парижскую Серебрякову.

Наташа подумала, что это уже слишком для нее, и буркнула сердито:

— Не хочу ничего смотреть. Буду звонить тебе в среду. Надеюсь, что ты одумаешься и поможешь мне.

«Что там за Серебрякова такая у нее, — ворчала Наташа, выходя из подъезда. — Что опять за наваждение?» Но думать об этом совершенно не было возможности. «Все равно, и так все ужасно».

В метро Наташа, поглядывая привычно, как художница, на фигуры и лица, не без мрачности думала о своем поколении и не только о нем. По меткому выражению старого учителя живописи, всякий москвич появляется на свет с мечтой о мировой славе. Это не смешно, это чудовищный факт.

И вот теперь ее сверстники с упорством работают по этому профилю, кто носится с мячом и без мяча по зеленым газонам Европы и Азии, кто пишет заранее сенсационную книгу — она даже не вспомнила об Андрее как персонаже конкретном, имея в виду любого другого литератора или историка, — кто удачливо собирает редкие документы, книги с дарственными надписями людей, реально добившихся мировой славы при жизни или после смерти.

Для многих же ее ровесников, и не только для них, мировая слава в первую голову связана с мировой валютой, как с ключиком, открывающим какую-то маленькую дверь, в которой исчезает бесследно наше карликовое племя.

Об этом думала Наташа без грусти, без усталости, точно анонимное зрелое наблюдение пробудилось в ней. «Чем я-то от всех отличаюсь, — укорила она себя, — вляпалась в историю, превращаюсь в героиню какого-то криминального чтива».

Дома было тихо. В самом широком плане. Никто не торчал у подъезда, никто не дежурил на лестнице. Ей удалось на несколько часов забыть о передрягах и опасностях, свалившихся невесть откуда. Масштабы опасности все равно были неясны, и нечего торопить события. Она забралась в ванную, долго плескалась и фыркала, точно снимала слой за слоем напряжение последних дней.

Все это удалось совершить с блеском, как решила она, разглядывая свою сияющую от воды фигурку в большом зеркале.

Шум городской жизни за окнами свидетельствовал разве о том, что Москва огромна, и тот узкий круг людей, в котором она оказалась, не имеет универсального значения. Сила силу ломит. Придется посетить другие дворы, уж коли на то пошло. Она лениво перебрала в уме всех, кто мог быть ей полезен в ближайшее время. Список получился жалкий и нелепый. Какая-то реальная надежда была лишь на Андрея.

Был еще где-то случайный знакомый антиквар, запойный и наглый. Когда-то он предлагал Наташе продать ему картины, чтобы, искусственно состарив их, загнать как антиквариат. Сулил золотые горы, да что-то в это не верилось по причине его бесконечного пьянства. Но сейчас она была готова поверить во что угодно.

Среди ночи ее разбудил телефонный звонок. Спросонок показалось, что звонок междугородний, и Наташа с радостью бросилась к телефону.

— Это тридцать четвертая квартира? — раздался молодой и нагловатый голос.

— Пятьдесят четвертая, — сонно еще ответила Наташа, — а в чем дело?

— Это милиция, — с гордостью прозвучало в трубке, и связь прервалась.

Сон как рукой сняло. Не факт, что ее начали обрабатывать, но вряд ли это случайный звонок. Совпадений не бывает вообще, все происходящее скорее детали обширного плана. А тут она, легкомысленная Наташка, поставлена в чей-то рутинный план в качестве мультяшки, эдакой Красной Шапочки, которой уже исполнилось триста лет.

Опять зазвонил телефон. Наташа взяла трубку, не отвечая, прислушалась.

— Алло, — тот же нагловатый голос, как будто подслушав ее мысли, вопросил: — Это Красная Шапочка?

Наташа вспомнила себя у Покровской башни, рекламные плакаты, паренька с девушкой, говорящих что-то о Красной Шапочке.

«Чертовщина какая-то». Она отключила телефон и долго металась по квартире без определенной цели, пока не упала в кресло. В нем и уснула, совершенно обессиленная, как в детстве, после ужасного посещения зубоврачебного кабинета, представившегося ей камерой пыток.

Ей приснились тысячи белоснежных птиц, медленно размахивающих крыльями где-то на уровне глаз, иногда посматривающих на нее птичьими и одновременно человеческими глазами. Сон был надрывным, но целебным.

Утром Наташа приняла ледяной душ и скрылась в городе, автоматически поглядывая по сторонам на всякий случай, не следит ли кто за ней. Уверенности в том никакой не было, мало ли как умеют вести себя эти опытные нищие. Мысленно она окрестила преследователей именно так.

Наташа постаралась вспомнить, было ли за ней наблюдение все то время, как она приехала из Пскова. В подъезде точно никто не дежурил. Да и Тонечка этих дежурных наверняка бы заметила. По улицам, в походах в магазины ее тоже никто не сопровождал. Впрочем, наверняка она уже не знала ничего.

Звонить из дома куда-либо она не могла, это Наташа определила окончательно. Она вспомнила, что в этих случаях может прослушиваться телефон. Кажется, скоро не будет возможности появляться и в собственной квартире.

Но, по крайней мере, один — два раза наведаться туда ей пока еще необходимо. А жаль. Но под тяжеленной скульптурой, изображающей Герцена с Огаревым на Воробьевых горах, припрятаны деньги. Полторы сотни долларов. Немного, но для внезапного бегства и для странной игры в прятки они могут понадобиться. Наташа панически оглянулась на дом, столь напоминающий классический линейный корабль.

«Боже, — думала она, удаляясь от него, — сколько печалей вплелось в его монументальное существо за последние семь лет».

Антиквар, к которому она шла, жил в доме попроще, против недостроенной много лет назад высотки самого необыкновенного вида. На ее плоской крыше можно было разместить или вообразить мрачноватую посадочную площадку для вертолетов. Эта высотка была как на ладони видна из квартиры антиквара.

Сашка был в порядке, но только на первый взгляд, «Второй день запоя, — определила Наташа, — пока он выберется, пройдет неделя».

— С чем пожаловала, радость моя? — спросил он трезво и веско, наливая себе стакан «Флагмана». — Помирать нам рановато, одно могу сказать точно. Выпей немного ликера, но лучше зайди ко мне ровно через неделю. Сейчас ты ничего дельного от меня не сможешь услышать. Знаю только, чисто эксклюзивно, что ты почти Серебрякова.