Т. 3. Несобранные рассказы. О художниках и писателях: статьи; литературные портреты и зарисовки - Гийом Аполлинер

Где вековой стоит вяз, — Много собралось нас. — Рано еще сейчас, — И мы пустились в пляс. — Я подхватил Мари, — Ты приглашай Жанетту, — Жак, Лизетту бери, — Тальбо, кружи Гильометту (припев).

Как бы не опоздать, — А то придется бежать, — Больше нельзя нам ждать, — Надо же понимать. — Эй, не спешите так, — Вишь, порвался башмак! — Вот иголка, вот нить, — Можешь башмак чинить (припев).

Гийо, а ты чего ждешь? — Иль с нами ты не идешь? — Ох, я смотрю, ты хорош. — Да на кого ты похож! — Волдырь у меня на пятке, — Малость я охромел, — А ты летишь без оглядки, — Прямо как юный пострел (припев).

Давай побыстрей, Мюляр, — Ты ведь еще не стар. — Что ты медлишь, Кокар? — Ну, а тебе, Лорикар, — Стыдно все время брюзжать. — Да подбодрись слегка! — Нечего изображать — Перед людьми старика (припев).

Не можем мы больше ждать, — Надо же понимать, — Мы хотим увидать — Спасителя и его Мать. — В яслях он, а не в доме — Был этой ночью рожден, — Там и лежит на соломе, — А не в кроватке он (припев).

Мать склонилась к нему, — Только я не пойму: — Старик, что держит суму, — Видать, не отец ему. — Младенец на мать похож, — Лик его чист и ясен. — Ах, до чего он хорош! — Ах, до чего он прекрасен! (припев)

Мы прихватили с собой — Две корзины с едой, — Коль есть повод такой, — Устроим же пир горой. — Хочешь верь иль не верь, — Жак Юге уже пьет, — А в открытую дверь — Валом валит народ (припев).

Но настал уже срок — Нам помолиться, чтоб Бог — Был не очень к нам строг, — Чтоб в делах нам помог, — Чтобы всем нам простил — Вины и прегрешенья, — Все грехи отпустил — И даровал нам спасенье (припев).

А вот изящный и прелестный ноэль, из которого я, к сожалению, записал только этот куплет:

Я рано, с рассветом встала, — Заря запылала ало, — Я радовалась: настало — Светлое Рождество.

А еще ноэль макаронический:

Восславим рожденье — Nostri salvatoris[122], — Он есть благоволенье — Dei sui patris[123]. — Рожден был Сын Бога — In node media[124] — В хлеву убогом — De Casta Maria[125].

В ту ночь я записал и вот этот ноэль, сочиненный в провинции, которая нынче разорена войной — в Шампани, на родине Лафонтена и Поля Фора:

И все девицы из Серне — Всю ночь не смогут лечь, — Они затопят печь — И будут стряпать, — Будут печь. — А все девицы из Тэса — Заснуть не смогут до зари, — Мешать им будут голоса — И пение — Ля-ля, ля-ля — Подруг из Селери.

А в завершение кто-то спел очаровательный детский ноэль, как мне кажется, недавнего сочинения. Привожу всего один куплет из него:

Вот пчелка летит — И звонко жужжит — Младенцу Иисусу: — В конфетке, дружок, — Мой сладкий медок, — Он будет тебе по вкусу.

О старой улице Бюси можно вспоминать без конца. Но я отдам все воспоминания за то чувство, какое я испытал, когда в рождественскую ночь незадолго до войны слушал, как распевают эти ноэли.

ОТ «НАПО» ДО КОМНАТЫ ЭРНЕСТА ЛА ЖЁНЕССА

Мне случается в конце дня немножко посидеть на террасе «Напо», которое славится своим мороженым. Некогда кафе «Наполитен» на бульварах пользовалось большой известностью как литературное кафе. Там бывали и писатели, и люди театра. Но это было до войны, в великую литературную эпоху, когда здесь сиживали Жан Мореас, Катюль Мендес[126], Сильвены[127], а главное, Эрнест Ла Жёнесс[128], царивший среди своей свиты.

Но познакомился я с автором «Бульвара»[129] не там.

Как-то в 1907 году, когда я сворачивал с бульвара Итальянцев на улицу Грамон, мое внимание привлек белый листок бумаги, порхавший передо мной.

Инстинктивно я поймал на лету этот листок, приняв его за рекламную листовку. И в то же мгновение, подняв глаза, увидел на четвертом этаже дома, рядом с которым я находился, какого-то человека в маске; он тут же исчез, крикнув мне: «Сударь, прошу вас, не выбрасывайте этот листок. Я мигом спущусь за ним».

Я прождал минут пять-шесть, но видя, что никто не появляется, вошел в дом, намереваясь вручить этот листок консьержу, чтобы тот передал его жильцу с четвертого этажа; однако консьерж объявил мне: «Вы, должно быть, ошиблись, на четвертом этаже никто не живет. Это квартира за двенадцать тысяч, и она сейчас пуста, сдается».

Не выказывая ни малейшего удивления, я сделал вид, будто проверяю номер на конверте, который был у меня с собой, после чего, признав свою ошибку и извинившись, вышел, и в тот самый момент, когда открывал стеклянную дверь, увидел пробегающего мимо того самого человека с четвертого этажа, но уже без маски. Он был чисто выбрит и, как мне показалось, волосы у него были светлые. Во всем, что происходило, было нечто таинственное, и у меня пропало всякое желание отдавать эту бумажку. Я был заинтригован и в то же время встревожен. Я тут же вернулся к консьержу и попросил его рассказать об этой квартире, объявив, что как раз ищу себе жилье и был бы не прочь поселиться на бульваре Итальянцев. В сопровождении консьержа я отправился осмотреть комнаты на четвертом этаже, где не обнаружил ничего, что могло бы быть как-то связано с заинтересовавшим меня происшествием. Очень скоро я оттуда ушел, на ходу бросив взгляд на этот листок, который, как я был твердо уверен, содержал какую-то важную тайну.

Того человека на улице уже не было. Я прикинул, что он, глядя с четвертого этажа, догадался, что я направляюсь на улицу Грамон, и теперь, должно быть, бежит по ней, уверенный, будто догоняет меня и вот-вот настигнет.

Поэтому я сменил направление, свернул на улицу Ришелье и дошел до Пале-Рояля, где в тихом ресторанчике занялся расшифровкой этого весьма заинтересовавшего меня документа. Я увидел на листке начертанные неловкой рукой следующие знаки: А. В. С. D. Е. F. G. Н. I. J. К. L. М. N. О. Р. Q. S. Т. U. V. W. X. Y. Z. После этих заглавных букв находился примитивный рисунок, изображающий мужчину, у которого изо лба исходили два языка пламени, а рядом с ним цифра 1, расположенная над цифрой 5. Итак, передо мной был ребус, но я почти сразу понял, что он не имеет ничего общего с теми безликими ребусами, какие печатаются еще в некоторых газетах и которые разгадывают вечерами в кафе провинциальные эдипы. Ребус, который мне следовало разгадать, имел отношение к старинным образцам. Тот, кто составил его, знал народную символику, породившую эти пикардийские ребусы, которыми средневековые памфлетисты выражали то, что не осмелились бы сказать открыто, тем паче что неграмотный народ мог воспринимать сказанное только с помощью изображений. Составитель же этого ребуса, поскольку у него не было необходимости благодаря обязательному образованию отказываться от использования букв и цифр, использовал их, смешав старое пикардийское искусство с ренессансной буквенной методой, что само по себе является признаком деградации ребуса. Мне также было известно, что при разгадывании такого ребуса вовсе нет надобности выискивать буквальные соответствия между произношением знаков и их значением. Короче, я отметил, что на листке выписаны все буквы алфавита, кроме R, что человек с огненными рогами изображает Моисея и что единица над пятеркой, поскольку они располагаются справа от законодателя еврейского народа, означает первую книгу Пятикнижия, и тогда ребус совершенно естественно прочитывается так: «R n’est la, genese»[130], что, вне всяких сомнений, означает: Эрнест Ла Жёнесс.

Вот так это странное приключение привело к имени автора книг «Ночные бдения и томления наших знаменитейших современников», «Подражание властелину нашему Наполеону» и «Пять лет среди дикарей», а также многих других произведений, отмеченных утонченным вдохновением. Я решил отправиться к Эрнесту Ла Жёнессу, и хоть мы прежде не встречались, на следующее утро он очень доброжелательно принял меня в гостинице, где тогда жил, находящейся в конце дальнего бульвара неподалеку от площади Бастилии. И вот я у нового автора «Ночей», нового Мюссе[131], который не является поэтом юности, как тот, первый, но самой Юностью[132].