Проклятое клеймо - Лев Шейнин

Но генерал и сам был в унылом настроении. Он плохо спал по ночам, потерял аппетит и разрабатывал план, как поскорее унести ноги из этой страны. Генералу уже не хотелось ни орденов, ни портретов в газетах, ни обещанных наградных. Хотелось ему немногого — остаться в живых.

Пока шли переговоры американского капитана с турецким генералом, солдаты грелись у костров. Было морозно, и продрогшие аскеры жадно тянулись к теплу. Резкий ноябрьский ветер со свистом раскачивал редкие корейские сосны, за которыми тревожно гудело море.

Джемилю захотелось пройти к морю. Оно, как всегда, тянуло его к себе. Обугленные остатки разрушенной и сожженной рыбачьей деревушки укоризненно поглядывали ему вслед. На самой окраине деревни голодные дети, копавшиеся в куче отбросов в надежде найти что-нибудь съестное, увидев солдата, с криком бросились бежать.

— Эй, чуджук-лар! (что значит по-турецки «дети») — закричал им Джемиль.

Но дети не остановились потому, что не понимали его слов, и потому, что не верили никому из чужих солдат, неизвестно за что убивших их родителей и разоривших их родину.

А море гудело, как гудит всякое море в ноябре. На самом берегу Джемиль вдруг увидел брошенные рыбацкие сети. Он начал их привычно перебирать и подивился тому, что в этой далекой от его родного поселка стране рыбаки вяжут сети так же, как и на берегу Босфора, недалеко от Стамбула, в маленьком поселке Арбаш.

Неисповедимы пути, которыми приходят человеческие разум и сердце к пониманию самых сложных вещей на этом свете. Перебирая сети корейских рыбаков, Джемиль горько подумал о том, что и эти люди, которых он зачем-то убивал и в страну которых ворвался с американским автоматом, жили такой же честной, трудовой жизнью, как и он, и его отец, и маленькая Хайшет, и все турецкие рыбаки из поселка Арбаш; что они так же ловили рыбу, чтобы жить, и так же выручали друг друга в шторм, и так же любили своих девушек, и так же имели право на свое маленькое, бесхитростное счастье и на свою жизнь, которую у них отняли. И Джемиль понял, понял сразу и навсегда, что турецким рыбакам не за что и незачем воевать с корейскими рыбаками и что как те, так и другие являются жертвами зла, прикрываемого голубым флагом Объединенных Наций.

Ноябрьская ночь незаметно сменила вечерние сумерки. Во мраке море гудело еще тревожнее, и сердце Джемиля дрогнуло от тяжелого предчувствия, которое не обмануло его. Громовой артиллерийский залп внезапно расколол темное небо молниями разрывов. Залпы следовали один за другим, и казалось, что теперь грохочут уже и море, и небо, и сама искалеченная, сожженная корейская земля…

Это началось знаменитое контрнаступление корейской Народной армии и китайских добровольцев. Уже все вокруг дымилось в багровых отсветах разрывов, а за валом артиллерийского огня ринулись в наступление пехота, танки и кавалерия. Они шли яростно и неудержимо, сметая на своем пути и американские, и турецкие, и австралийские, и другие части. Они шли, как идет шторм в бушующем море, который ничем не остановить, шли вал за валом, волна за волной. И гул этого шторма был такой силы, что достиг и разбудил генерала Макартура в его токийской императорской опочивальне, и американского президента Трумэна в его Белом доме, и турецкого президента Баяра, пославшего на смерть шесть тысяч своих солдат по первому окрику своих заокеанских покровителей. Этот шторм испугал тогда тысячи людей и вызвал ликование миллионов, потому что любовь миллионов была на стороне корейского народа, оборонявшего честь и свободу своей родины.

А раненый Джемиль Баяр, задыхаясь от боли, дыма и грохота, упал навзничь на мерзлую корейскую землю и вдруг увидел в багровом небе, прямо над собой, огромного американскою индюка, распластавшего горящие крылья и медленно падавшего вниз. Но это был не индюк, а тяжелый американский бомбардировщик, зажженный снарядом корейской зенитки.

А может быть, умирающий был прав, и это впрямь был индюк, огромная и хищная птица дьявольского американского птичника, навсегда отнявшего у Джемиля и его родное море, и его маленькую Хайшет, и его скромный дом — все его простое, нехитрое счастье и единственное, чем был богат этот бедняк, — его молодость и его жизнь…

Этот рассказ был написан мною десять лет тому назад, на основании подлинных фактов и подлинных документов. В нем приводятся подлинные цитаты из газет и подлинные фамилии турецких государственных деятелей и генералов. Даже история с американским индюком — подлинная история, хотя в нее и нелегко поверить.

Да, это все было, было и это надо помнить, об этом нельзя забывать.

Черная эстафета

Есть человеческие биографии, вызывающие любовь и восхищение миллионов. Такие биографии не подвластны даже смерти. Время бессильно стереть их в благодарной памяти человечества. И чем трагичнее и труднее судьба таких людей, тем незабвеннее их имена, тем сильнее презрение и ненависть миллионов к виновникам мук и страданий героев.

Таков закон человеческой совести.

Биография человека, имя которого с любовью и волнением произносят все честные люди земного шара, еще далеко не закончена. Он еще молод, этот человек, чье имя — Манолис Глезос. У него еще многое впереди. В таком возрасте редко приходит всемирная известность, а еще реже — уважение и любовь миллионов людей. В этом смысле биографию этого человека можно признать счастливой, несмотря на то, что за его плечами — многие годы безвинного тюремного заключения, три смертных приговора и снова, опять-таки без какой-либо вины, он находится в тюрьме.

Первый смертный приговор ему вынесли 18 лет назад гитлеровские палачи за то, что он, Глезос, молодой греческий патриот и антифашист, совершил героический подвиг, сорвав с Акрополя в Афинах черный нацистский флаг. Его осудили к казни. Это было чудовищно с точки зрения законов человеческой совести и морали, но это было логично с точки зрения гитлеровской скорострельной юстиции. Логично потому, что он был убежденным и смелым врагом фашизма, а следовательно, отважным бойцом великой армии свободы и справедливости.

Греческий суд весною 1949 года вновь приговорил Глезоса к смертной казни. Уже несколько лет не было на свете ни Гитлера, ни его кровавого «третьего рейха», ни черных мундиров СС, ни страшного слова «гестапо». Но фашизм кое-где жил и действовал, хотя и прятался за разноцветными дымовыми завесами «борьбы с коммунизмом», «борьбы за цивилизацию», воплей о «железном занавесе» и необходимости оградить мир «свободного предпринимательства» от мифических козней «агентов Коминтерна».

«Борцы за цивилизацию», осудившие последние два раза Глезоса, не носили на своих руках повязок с эмблемой свастики, в петличках их мундиров не было скрещенных костей и черепов, какие отличали эсэсовцев. Эти говорили по-гречески и ссылались, осуждая Глезоса к смертной казни, на будто бы греческие законы, хотя «законы» эти проклинал весь греческий народ, как проклинал этих судей и тех, кому они служат и по чьим приказам приговорили к смерти подлинного греческого героя и патриота, которому народ дал гордое прозвище «Рыцаря Акрополя».

Естественно, что греческий народ — и не только он один — вступился за героя. В свое время гитлеровским палачам не удалось казнить Глезоса. После них другие палачи дважды пытались его казнить, и им это тоже не удалось. Они пытались уничтожить Манолиса Глезоса за то, что он был верным и честным сыном своего народа, мужественным борцом за мир и демократию, пытались, но сделать этого не смогли, потому что любовь миллионов сердец была на стороне того, кого они хотели убить.

И вот, более года тому назад началось новое покушение на жизнь Манолиса Глезоса.

Юристы делят подготовительные стадии преступления на умысел, приготовление к преступлению и покушение. Возникновение умысла убить Глезоса началось давно, еще при гитлеровцах, но умысел этот живет и после них. Приготовления и два покушения тоже были уже после них, но убийство не совершилось по обстоятельствам, от убийц не зависящим, потому что они сделали абсолютно все возможное, чтобы донести черную эстафету, принятую из рук эсэсовцев, до задуманного кровавого «финиша».

Теперь, когда на глазах всего человечества происходит новое покушение на жизнь Глезоса, оно вызывает негодование во всех странах мира, вызывает возмущение французов и русских, англичан и негров, бельгийцев и американцев, мужчин и женщин, старых и молодых, рабочих и юристов, солдат и крестьян, врачей и ученых.

Мы не знаем, на что рассчитывают теперь убийцы, на что они надеются, не знаем, к каким решениям придут. Но мы знаем, что демонстрации к митинги в защиту Глезоса, происходящие в городах многих стран, тысячи резолюций, писем и телеграмм, хлынувших со всех континентов в Афины, стихийное возникновение международного и национального комитетов для защиты Глезоса, комитетов, вокруг которых объединились сотни тысяч людей самых различных возрастов, национальностей и убеждений, делегации этих людей, выехавшие в Грецию, — все это не может не остановить тех, кто задумал злодеяние, если в них сохранились хотя бы остатки здравого смысла и инстинкт самосохранения, свойственный даже диким зверям.