Проживи мою жизнь - Терри Блик

От обжёгшего бешенства внезапно резануло под веками. Пытаясь обуздать себя, Майя съязвила:

– Опасная для кого? Для тебя? Для дела?

Тут отец вскипел:

– Любые разговоры с чужими вредят делу. Люди, с которыми ты хочешь встречаться, болтливы и эмоциональны. И я предупреждал, чтобы духу твоего не было в людных местах.

За тонкой телефонной мембраной изумлённая горячностью отца Майя уловила звук большого глотка: коньяк допит, разговор окончен. Но откуда, откуда этот отблеск страха в его голосе? Неужели он боится? Но тогда чего? Всё? Прощаемся?

Однако она ошиблась: в трубке вновь зазвучал бесстрастный голос:

– Поэтому пусть Костяков не расслабляется. Пусть землю носом роет, но этого хакера отследит. Мы его тряхнём хорошенько, а потом, если он не имеет отношения к Марте, я его куплю. Или посажу. Тот, кто пытается меня надуть, смельчак, наглец, и он мне нужен. Пусть лучше работает на меня.

Майя провожала взглядом тяжёлые тучи, ползущие над городом, и размышляла над открытиями последних дней: отец становится незнакомцем. Сначала он орёт на Августа, теперь, за столь короткий разговор, она угадывает в его голосе столько оттенков, сколько не слышала за всю жизнь. Неожиданно для себя смягчилась:

– Но, père, что если он не станет с нами сотрудничать? Не похоже всё это на профессиональный интерес – пробить брешь и посмотреть, что получится. Это всё-таки явно личное. И не думаю, что подобные эксперименты в ближайшее время повторятся. Он ждал почти год. Скорее всего, будет пробовать что-то другое.

В отцовском голосе зазвенел метал:

– Ecoute-moi[16]! Он попытается ещё раз, и вы его найдёте. А что он там имеет против нас, оставь выяснять это мне. Поняла?

Дочери оставалось лишь согласиться. Прежде чем попрощаться, Майя задала грызущий её вопрос:

– Ещё одно. Почему ты позвонил Августу и не позвонил мне? Только не говори, что не смог дозвониться.

Банкир поморщился. Он не мог объяснить самому себе, что заставило его пренебречь правилами оповещения. Непривычная и неприятная смесь робости и гнева на старшую дочь? Злость на младшего сына, стремительно теряющего человеческий облик, и бессильная попытка вернуть его к нормальной жизни? Поэтому он только коротко попрощался:

– Bonne nuit[17].

Майя покрутила замолкшую трубку. Со временем странное поведение отца получит своё объяснение. Глянула на мобильный – час ночи. Есть ночной рейс, в шесть утра будет в Петербурге. Сегодня – последний день фестиваля, нужно успеть. Обязательно нужно успеть. Марту из уравнения исключать никак нельзя, даже если некоторые банковские гении этого не понимают.

Майя преувеличенно аккуратно вела старенькую серую «Тойоту» (Шамблен выполнил задание, даже находясь в Екатеринбурге, и машина ждала её дома на подземной стоянке). Напряжённая неделя, ночной перелёт в Петербург – кто только придумывает это расписание, нельзя, что ли, нормальные утренние рейсы делать? – и полный рабочий день вымотали её, и, по большому счёту, хотелось только одного – упасть на подушку и спать, спать, а не мотаться Бог знает куда и не пытаться найти чёрную кошку в тёмной комнате. Главное, не допускать мысли, что её там может не быть…

Верлен грустно вздохнула, заставляя себя сосредоточиться на дороге: финальная милонга фестиваля проходила не в Дианиной школе, а в зале на Розенштейна, и ехать туда в два раза дольше. Смеркалось, с неба посыпалась какая-то мелкая холодная дрянь, совсем не похожая на летние дожди. Настроение стремительно портилось вслед за погодой. Дробно постукивая по рулю, подождала, пока светофор переключится, и припарковалась за пару домов до танго-зала.

Вышла, мысленно оглядев себя: чёрная узкая рубашка с высоким воротником, чёрные прямые брюки, кудри приподняты и прихвачены незаметными золотыми заколками, в распахнутом вороте – цепочка белого золота, искусного тончайшего плетения, и бриллиант без оправы в форме капли, на безымянном пальце – широкое кольцо с едва заметной гравировкой летящего дракона, на ногах – классические штиблеты. Подумала: «Должно быть нормально, не хочется особо привлекать внимание».

Совершенно не отдавая себе отчёта в том, что выглядит просто сногсшибательно – высокая, гибкая, стройная, громадные глаза, чуть тронутые макияжем, пушистые длиннющие ресницы, узкие скулы, красиво очерченный чувственный рот, вошла в зал, будто делала это тысячу раз. Спокойно обогнула несколько небольших компаний и невольно остановилась: общий свет погас и внезапно вспыхнувшие прожекторы высветили в центре зала четырёхстороннюю льняную ширму, за которой только что скрылись Диана в смокинге и облитая белоснежным облегающим платьем хрупкая, невысокая, с волосами цвета спелой пшеницы девушка.

Музыка пробиралась талой водой сквозь неохотно расступавшийся лёд, набирая силу. Плавное движение теней то ускорялось, то замирало, и не было в них тел: казалось, что смущённую неуверенность покоряла и настойчиво целовала смелость.

Это было однозначно переутомление. Иначе как ещё объяснить, что через минуту перестало хватать воздуха, голова закружилась, в кончики пальцев выстрелили тысячи солнц, а мышцы на руках и ногах напружинились, как перед прыжком в воду. Майя заставила себя отвернуться от поглотившего её зрелища и отступить на два шага, выходя из заворожённо наблюдающей толпы. Ступая мягко и неслышно, поддаваясь ведущей её музыке, Верлен дошла до одной из широких колонн, оперлась плечом и так простояла до финального аккорда, неотрывно глядя на то волшебство, которое рождалось за льняными экранами.

Мелодия стихла. Секундная тишина взорвалась громом аплодисментов. Танцовщицы смешались с восторженной толпой, а Майя вдруг поняла, что совершенно не хочет подходить к Диане. Откровенная и мучительная страсть, ожившая в тенях, будто обожгла что-то внутри, и повторять эту боль было сродни мазохизму. Нет уж, пусть остынет, пройдёт. Пока нужно просто осмотреться, непредставленной, неузнанной и непричастной, и попытаться понять, что вообще происходит. Отвлечься, наконец, от щемящих, немного печальных, накрывающих с головой звуков танго, от которых сами собой выпрямляются плечи, рассыпанной по песку солью растворяется усталость, и только в уголках глаз пощипывает, а губы неизвестно от чего немного горчат.

В зале собралось не меньше пятисот человек, большая часть из них выходила на танцпол, некоторые останавливались у барной стойки, потягивали вино, кто-то тихо беседовал, кто-то сидел на стоящих вдоль стен мягких диванах. Некоторые девушки вытянули ноги и скинули изящные босоножки – видимо, отдыхают.