'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

— Стерлинг! — Профессор Ловелл отложил свой нож и встал, чтобы поприветствовать незнакомца. — Я думал, вы придете позже.

— Закончил работу в Лондоне раньше, чем ожидалось… — Глаза Стерлинга поймали взгляд Робина, и весь он напрягся. — О, привет.

— Здравствуйте, — сказал Робин, смущаясь и стесняясь. Это был знаменитый Стерлинг Джонс, понял он. Племянник Уильяма Джонса, звезда факультета. — Приятно познакомиться.

Стерлинг ничего не сказал, только долго смотрел на него. Его рот странно искривился, хотя Робин не мог прочитать выражение лица.

— Боже мой.

Профессор Ловелл прочистил горло.

— Стерлинг.

Глаза Стерлинга задержались на лице Робина еще на мгновение, а затем он отвел взгляд.

— Добро пожаловать, как бы то ни было. — Он сказал это как бы вскользь; он уже отвернулся от Робина, и слова прозвучали принужденно и неловко. Он положил книги на стол. — Ты был прав, Дик, именно словари Риччи являются ключом. Мы упустили то, что происходит, когда мы переходим на португальский. В этом я могу помочь. Теперь я думаю, если мы соединим в цепочку символы, которые я отметил здесь, и здесь…

Профессор Ловелл перелистывал страницы.

— Это залито водой. Надеюсь, вы не заплатили ему сполна?

— Я ничего не платил, Дик, ты считаешь меня дураком?

— Ну, после Макао…

Они впали в жаркую дискуссию. Робин был полностью забыт.

Он смотрел на них, чувствуя себя пьяным и не в своей тарелке. Его щеки горели. Он не доел, но продолжать есть сейчас казалось очень неудобным. Кроме того, у него не было аппетита. Его прежняя уверенность исчезла. Он снова почувствовал себя маленьким глупым мальчиком, над которым смеялись и от которого отмахнулись эти похожие на ворон посетители в гостиной профессора Ловелла.

И он удивлялся противоречию: он презирал их, знал, что они могут замышлять что-то нехорошее, и все же хотел, чтобы они уважали его настолько, чтобы включить в свои ряды. Это была очень странная смесь эмоций. Он не имел ни малейшего представления, как в них разобраться.

Но мы еще не закончили, хотел он сказать отцу. Мы обсуждали мою мать.

Он почувствовал, что его грудь сжимается, как будто его сердце — это зверь в клетке, стремящийся вырваться наружу. Это было любопытно. Это отстранение не было чем-то таким, с чем он не сталкивался раньше. Профессор Ловелл никогда не признавал чувств Робина, не предлагал заботы или утешения, только резко менял тему, только отгораживался холодной, равнодушной стеной, только преуменьшал боль Робина до такой степени, что казалось несерьезным вообще о ней говорить. Робин уже привык к этому.

Только сейчас — возможно, из-за вина, а возможно, все это копилось так долго, что уже перешло критическую точку — он почувствовал, что хочет закричать. Заплакать. Убить стену. Что угодно, лишь бы заставить отца посмотреть ему в лицо.

— О, Робин. — Профессор Ловелл поднял голову. — Скажи миссис Пайпер, что мы хотели бы выпить кофе перед тем, как ты уйдешь.

Робин взял свое пальто и вышел из комнаты.

Он не стал сворачивать с Хай-стрит на Мэгпай-лейн.

Вместо этого он пошел дальше и попал на территорию Мертонского колледжа. Ночью в саду было жутковато; черные ветви тянулись, как пальцы, из-за железных ворот с засовами. Робин бесполезно возился с замком, затем, задыхаясь, перелез через узкую щель между шипами. Пройдя несколько футов по саду, он понял, что не знает, как выглядит береза.

Он отступил назад и огляделся, чувствуя себя довольно глупо. И тут его внимание привлекло белое пятно — бледное дерево, окруженное кустами шелковицы, подстриженными так, что они слегка изгибались вверх, словно в знак обожания. Из ствола белого дерева торчал шишак; в лунном свете он выглядел как лысая голова. Хрустальный шар.

Хорошая догадка, подумал Робин.

Он вспомнил своего брата в развевающемся вороньем плаще, проводящего пальцами по бледному дереву при свете луны. Гриффин любил театральные представления.

Он с удивлением отметил, что в груди у него все горячее. Долгая, отрезвляющая прогулка не умерила его гнев. Он все еще был готов закричать. Неужели ужин с отцом так его разозлил? Неужели это и есть то праведное негодование, о котором говорил Гриффин? Но то, что он чувствовал, было не так просто, как революционное пламя. То, что он чувствовал в своем сердце, было не столько убежденностью, сколько сомнением, негодованием и глубокой растерянностью.

Он ненавидел это место. Он любил его. Он возмущался тем, как оно относилось к нему. Он все еще хотел быть его частью — потому что это было так приятно, говорить с его профессорами как с равными себе интеллектуалами, участвовать в большой игре.

Одна неприятная мысль закралась в его голову — это потому, что ты обиженный маленький мальчик, и ты хотел бы, чтобы они уделяли тебе больше внимания — но он отогнал ее. Конечно, он не мог быть таким мелочным; конечно, он не просто набросился на отца, потому что почувствовал себя отвергнутым.

Он видел и слышал достаточно. Он знал, чем был Вавилон в своей основе, и знал достаточно, чтобы доверять своему чутью.

Он провел пальцем по дереву. Ногти не годились. Идеальным вариантом был бы нож, но он никогда не носил его с собой. Наконец, он достал из кармана авторучку и надавил кончиком на ручку. Дерево поддалось. Он несколько раз сильно поцарапал, чтобы сделать крест видимым — пальцы болели, перо было безвозвратно испорчено, — но наконец он оставил свой след.

Глава седьмая

Quot linguas quis callet, tot homines valet.

Чем больше языков вы знаете, тем больше мужчин вы стоите.

КАРЛ V

В следующий понедельник Робин вернулся в свою комнату после занятий и обнаружил под подоконником листок бумаги. Он схватил его. С замиранием сердца он закрыл дверь и сел на пол, вглядываясь в судорожный почерк Гриффина.

Записка была на китайском языке. Робин прочитал ее дважды, потом задом наперед, потом снова наперёд, недоумевая. Казалось, Гриффин набирал символы совершенно наугад, и предложения не имели смысла — нет, их даже нельзя было назвать предложениями, потому что, несмотря на наличие знаков препинания, символы были расставлены без учета грамматики и синтаксиса. Несомненно, это был шифр, но Гриффин не дал Робину ключа, и Робин не мог вспомнить никаких литературных аллюзий или тонких намеков, которые могли бы помочь Гриффину расшифровать этот бред.

Наконец он понял, что все идет не так. Это был не китайский язык. Гриффин просто использовал китайские иероглифы для передачи слов на языке, который,