'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

но все равно это было больше, чем должен был позволить себе человек с профессорской зарплатой. Вдоль изгороди у входной двери росли деревья, плодоносящие пухлыми красными вишнями, хотя вряд ли на рубеже осени вишни еще не поспели. Робин подозревал, что если он наклонится, чтобы проверить траву у их корней, то найдет в почве серебряные слитки.

— Дорогой мальчик! — Он едва успел позвонить в колокольчик, как миссис Пайпер налетела на него, смахивая листья с его куртки и поворачивая его кругами, чтобы осмотреть его конопатую фигуру. — Боже мой, ты уже такой худой…

— Еда ужасная, — сказал он. На его лице появилась широкая улыбка; он и не подозревал, как сильно скучал по ней. — Как ты и говорила. Вчера на ужин была соленая селедка…

Она задохнулась.

— Нет.

— …холодная говядина…

— Нет!

— …и черствый хлеб.

— Бесчеловечно. Не волнуйся, я приготовила достаточно, чтобы компенсировать это. — Она похлопала его по щекам. — Как жизнь в колледже? Как тебе нравится носить эти разлетающиеся черные мантии? Завел ли ты друзей?

Робин уже собирался ответить, когда по лестнице спустился профессор Ловелл.

— Привет, Робин, — сказал он. — Заходи. Миссис Пайпер, его пальто… — Робин пожал плечами и передал его миссис Пайпер, которая с неодобрением осмотрела испачканные чернилами манжеты. — Как проходит семестр?

— Сложно, как вы и предупреждали. — Робин чувствовал себя старше, когда говорил, его голос стал глубже. Он покинул дом всего неделю назад, но чувствовал, что постарел на годы, и теперь мог представить себя молодым человеком, а не мальчишкой. — Но сложная в том смысле, что приятная. Я многому учусь.

— Профессор Чакраварти говорит, что ты сделал хороший вклад в Grammatica.

— Не так много, как хотелось бы, — сказал Робин. — В классическом китайском есть частицы, с которыми я просто не знаю, что делать. В половине случаев наши переводы похожи на догадки.

— Я чувствовал это на протяжении десятилетий. — Профессор Ловелл жестом указал в сторону столовой. — Приступим?

С таким же успехом они могли бы вернуться в Хэмпстед. Длинный стол был расположен точно так же, как привык Робин: он и профессор Ловелл сидели на противоположных концах, а справа от Робина висела картина, на которой на этот раз была изображена Темза, а не Брод-стрит в Оксфорде. Миссис Пайпер налила им вина и, подмигнув Робину, скрылась на кухне.

Профессор Ловелл поднял за него бокал, затем выпил.

— Ты сдаешь теорию с Джеромом и латынь с Маргарет, правильно?

— Верно. Это довольно неплохое занятие. — Робин сделал глоток вина. — Хотя профессор Крафт читает лекции так, будто не замечает, что говорит с пустым залом, а профессор Плэйфер, похоже, уже не тянется к сцене.

Профессор Ловелл усмехнулся. Робин улыбнулся, несмотря на себя: ему никогда раньше не удавалось рассмешить своего опекуна.

— Он сказал тебе свою речь о Псамметихе?

— Да, — сказал Робин. — Это действительно произошло?

— Кто знает, кроме того, что Геродот говорит нам об этом, — сказал профессор Ловелл. — Есть еще одна хорошая история Геродота, опять о Псамметихе. Псамметих хотел определить, какой язык лежит в основе всех земных языков, поэтому он отдал двух новорожденных младенцев пастуху с указанием не давать им слышать человеческую речь. Некоторое время они только лепетали, как это делают младенцы. Но однажды один из младенцев протянул к пастуху свои маленькие ручки и воскликнул «бекос», что по-фригийски означает «хлеб». И тогда Псамметих решил, что фригийцы, должно быть, были первой расой на земле, а фригийский язык — первым языком. Красивая история, не так ли?

— Я полагаю, что никто не принимает этот аргумент, — сказал Робин.

— Боже, нет.

— Но может ли это действительно сработать? — спросил Робин. — Можем ли мы действительно чему-то научиться из того, что произносят младенцы?

— Насколько я знаю, нет, — сказал профессор Ловелл. — Проблема в том, что невозможно изолировать младенцев от языковой среды, если вы хотите, чтобы они развивались так, как должны развиваться младенцы. Возможно, было бы интересно взять ребенка и посмотреть — но, в общем, нет. — Профессор Ловелл наклонил голову. — Хотя забавно представить себе возможность существования оригинального языка.

— Профессор Плэйфер упоминал нечто подобное, — сказал Робин. — О совершенном, врожденном и неоскверненном языке. Адамический язык.

Он чувствовал себя более уверенно, разговаривая с профессором теперь, когда он провел некоторое время в Вавилоне. Они были на равных; они могли общаться как коллеги. Ужин меньше походил на допрос, а больше на непринужденную беседу двух ученых в одной увлекательной области.

— Адамический язык. — Профессор Ловелл скорчил гримасу. — Не знаю, зачем он забивает вам голову этой ерундой. Это, конечно, красивая метафора, но каждые несколько лет у нас появляется студент, решивший открыть адамический язык в протоиндоевропейском, или, иначе, полностью изобрести его самостоятельно, и всегда требуется либо строгий разговор, либо несколько недель неудач, чтобы он одумался.

— Вы не думаете, что оригинальный язык существует? — спросил Робин.

— Конечно, не думаю. Самые набожные христиане считают, что он существует, но если бы Святое Слово было таким врожденным и однозначным, то споров о его содержании было бы меньше. — Он покачал головой. — Есть те, кто считает, что адамический язык может быть английским — может стать английским — только потому, что английский язык обладает достаточной военной мощью и силой, чтобы уверенно вытеснить конкурентов, но тогда мы должны помнить, что едва ли столетие назад Вольтер заявил, что французский язык является универсальным языком. Это было, конечно, до Ватерлоо. Вебб и Лейбниц однажды предположили, что китайский язык, возможно, действительно когда-то был универсально понятным благодаря своей идеограмматической природе, но Перси опровергает это, утверждая, что китайский язык является производным от египетских иероглифов. Я хочу сказать, что все это условно. Доминирующие языки могут сохранять свою силу даже после того, как их армии приходят в упадок — португальский, например, уже давно отжил свое, — но в конечном итоге они всегда теряют свою актуальность. Но я думаю, что существует чистая сфера смысла — промежуточный язык, где все понятия выражены идеально, к которому мы не смогли приблизиться. Есть ощущение, чувство, когда мы все правильно поняли.

— Как у Вольтера, — сказал Робин, ободренный вином и весьма взволнованный тем, что вспомнил соответствующую цитату. — Как он пишет в предисловии к своему переводу Шекспира. Я пытался парить вместе с автором там, где парит он.

— Совершенно верно, — сказал профессор Ловелл. — Но как это сформулировал Фрере? Язык перевода, как мы думаем, должен быть, насколько это возможно, чистым, непроницаемым и невидимым элементом, носителем мысли и чувства, и ничего более. Но что мы знаем о мыслях и чувствах, кроме того, что они выражаются через язык?

— Это то, что питает серебряные слитки? —