'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

курса по имени Илзе Дедзима[787], которая говорила со слабым голландским акцентом. Они часто пересекались, входя и выходя из кабинета профессора Чакраварти, но в те несколько раз, когда он пытался с ней поздороваться, она делала такое лицо, словно он был грязью на ее сапогах.

Они также пытались подружиться с группой второго курса, состоящей из пяти белых парней, которые жили прямо напротив, на Мертон-стрит. Но все сразу же пошло наперекосяк, когда один из них, Филип Райт, сказал Робину на факультетском ужине, что когорта первого курса была в основном интернациональной только из-за политики факультета.

— Совет бакалавров постоянно спорит о том, какие языки считать приоритетными — европейские или другие… более экзотические. Чакраварти и Ловелл уже много лет поднимают шум по поводу диверсификации студенческого состава. Им не понравилось, что в моей группе все классики. Полагаю, с вами они перестарались.

Робин старался быть вежливым.

— Я не совсем понимаю, почему это так плохо.

— Ну, само по себе это не плохо, но это означает, что места отбираются у не менее квалифицированных кандидатов, сдавших вступительные экзамены.

— Я не сдавал никаких вступительных экзаменов, — сказал Робин.

— То-то и оно, — фыркнул Филип и за весь вечер больше не сказал Робину ни слова.[788]

Так что именно Рами, Летти и Виктория стали такими постоянными собеседниками, что Робин начала видеть Оксфорд их глазами. Рами обожал фиолетовый шарф, висевший в витрине Ede & Ravenscroft; Летти глупо смеялась над пучеглазым юношей, сидевшим у кофейни Queen's Lane с книгой сонетов; Виктория была так взволнована тем, что в Vaults & Garden только что появилась новая партия булочек, но поскольку она застряла на уроке французского до полудня, Робин просто обязан был купить одну, завернуть ее в карман и приберечь для нее, когда закончится урок. Даже чтение курса стало более увлекательным, когда он начал рассматривать его как источник для вырезки наблюдений, жалобных или юмористических, которыми позже можно было поделиться с группой.

Не обходилось и без размолвок. Они бесконечно спорили, как это делают яркие молодые люди с развитым эго и слишком большим количеством мнений. Робин и Виктория долго спорили о превосходстве английской и французской литературы, при этом оба были странно, но яростно преданы своим странам. Виктория настаивала на том, что лучшие теоретики Англии не могут сравниться с Вольтером или Дидро, и Робин мог бы отдать ей должное, если бы только она не насмехалась над переводами, которые он брал из Бодлиана, на том основании, что «они ничто по сравнению с оригиналом, с таким же успехом можно вообще его не читать». Виктория и Летти, хотя обычно они были довольно близки, казалось, всегда ссорились по поводу денег и того, действительно ли Летти считалась бедной, как она утверждала, только потому, что ее отец обделил ее.[789] А больше всего ссорились Летти и Рами, в основном из-за утверждения Рами, что Летти никогда не ступала ногой в колонии и поэтому не должна рассуждать о предполагаемых преимуществах британского присутствия в Индии.

— Я кое-что знаю об Индии, — настаивала Летти. — Я читала всевозможные эссе, я читала перевод Гамильтона «Письма индусского раджи»…

— О да? — спросил бы Рами. — Ту, где Индия — прекрасная индуистская страна, которую захватили тиранические мусульманские захватчики? Это та?

В этот момент Летти всегда защищалась, становилась угрюмой и раздражительной до следующего дня. Но это была не совсем ее вина. Рами, казалось, был особенно настроен спровоцировать ее, развенчать каждое ее утверждение. Гордая, правильная Летти с ее жесткой верхней губой олицетворяла собой все, что Рами презирал в англичанах, и Робин подозревал, что Рами не успокоится, пока не заставит Летти объявить об измене собственной стране.

Тем не менее, их ссоры не могли по-настоящему разлучить их. Напротив, эти споры только сближали их, заостряли грани и определяли, как по-разному они вписываются в паззл своей когорты. Они проводили все свое время вместе. По выходным они сидели за угловым столиком возле кафе Vaults & Garden и расспрашивали Летти о странностях английского языка, носителем которого была только она. («Что значит «солонина»? — требовал Робин. — Что такое солонина? Что вы все делаете со своей говядиной?»[790] — «А что такое welcher?[791] — спрашивала Виктория, оторвавшись от своего последнего грошового сериала. — Летиция, пожалуйста, во имя всего святого, что такое джиггер-дуббер?»[792]).

Когда Рами жаловался, что еда в зале настолько плоха, что он заметно теряет в весе (это было правдой; кухни Унив, когда они не подавали одно и то же чередование жесткого вареного мяса, несоленых жареных овощей и неотличимых друг от друга котлет, выставляли непонятные и несъедобные блюда с названиями вроде «Индийский огурец», «Черепаха, одетая западноиндийским способом» и что-то под названием «Китайское чило», очень малое из которых было халяльным), они прокрались на кухню и сделали блюдо из нута, картофеля и множества специй, которые Рами набрал на рынках Оксфорда. В результате получилось комковатое алое рагу, настолько острое, что всем показалось, будто их ударили по носу. Рами отказался признать поражение; вместо этого он заявил, что это еще одно доказательство его великого тезиса о том, что с британцами что-то не так, поскольку если бы они смогли достать настоящую куркуму и семена горчицы, то блюдо было бы намного вкуснее.

— В Лондоне есть индийские рестораны, — возразила Летти. — На Пикадилли можно заказать карри с рисом…

— Только если ты хочешь безвкусное пюре, — насмехался Рами. — Доедай свой нут.

Летти, жалобно фыркая, отказывалась от очередного кусочка. Робин и Виктория стоически продолжали запихивать ложки в рот. Рами сказал, что все они трусы — в Калькутте, по его словам, младенцы могут есть призрачный перец, не смыкая глаз. Но даже ему было трудно доесть огненно-красную массу на своей тарелке.

Робин не понимал, что у него есть, что он искал и наконец получил, пока однажды вечером в середине семестра они все не оказались в комнатах Виктории. Ее комната была, пожалуй, самой большой из всех их комнат, потому что никто из других пансионеров не хотел с ней жить, а значит, у нее была не только спальня, но и ванная, и просторная гостиная, где они собирались, чтобы закончить работу над курсовой после того, как Бодлиан закрывался в девять. В тот вечер они играли в карты, а не занимались, потому что профессор Крафт была в Лондоне на конференции, а значит, у них был свободный вечер. Но карты вскоре были забыты, потому что в комнате внезапно распространился сильный запах спелых груш, и