Ковен озера Шамплейн - Анастасия Гор

Вот чего Тюльпана ждала все это время – хора появившихся ведьм, незаметно поместивших Ферн в круг ритуала. Одной литой тенью ковен Шепота выступил из темнолесья нам на помощь, как и было обещано Авророй – в час великой нужды. Ее саму нигде не было видно, но мысленно я пересчитала целых тридцать ведьм, нескольких из которых помнила еще со дня Остары. В длинных кашемировых плащах, тисненных фиолетовой нитью, с заплетенными косами и поголовно с мотками пряжи в руках. Наматывая ее на пальцы и передавая нити друг другу, они завели хоровод вокруг Ферн, заточив ее в центре колдовской паутины. Тюльпана вела их, а они эхом отражали каждое ее слово, каждое движение. Шепот вовлек в импровизированный шабаш и меня: я вклинилась между двумя ведьмами, присоединяясь.

– Ноги-руки свяжут, как у куколки из пряжи. Дерево скрипит – голова на нем твоя висит. Последний вздох – и ты безвредна. Пе́тля, узелок и пе́тля…

Заклятие было незнакомым мне, уж точно не вписанным в главу Авроры Эдлер. Это оно двигало моими губами, а не я. Слова – бархатистый вельвет, тянущиеся, как жвачка, и звучащее нараспев, точно молитва. Интуитивно я понимала его природу – неминуемый рок, как наказание за свершенное преступление. Как та самая паутина из пряжи, которую мы плели, это заклятие плелось из желания обесточить. Не присвоение чужого, а лишение.

Это было не что иное, как магическая лоботомия.

– Замолчите! – взревела Ферн, когда первая нить обошла руки всех ведьм, включая меня, и вернулась к той, что расплела ее. Первый круг замкнулся, отрезая часть магии Ферн. – Ты выбрала не ту сторону, Тюльпана!

Не слыша ничего вокруг, кроме собственного пения, та продолжила внимательно плести узлы. Повторяя за ней, я тоже завязала следующую нить. Еще часть магии Ферн оказалась парализована, связанная паутиной, и покинула ее. Согнувшись от болезненного бессилия, она припечатала ладонь к земле, заставляя несколько ведьм Шепота провалиться в образовавшиеся трещины. Но нить, перехваченная другими, не разорвалась. Тогда Ферн выкорчевала из леса несколько кленов: подхваченные неистовым ветром, те буквально обрушились на наш круг, пытаясь задавить. Я вовремя отскочила, охнув, когда ветви деревьев проткнули нескольких ведьм насквозь.

Это был слишком долгий ритуал: сколько бы мы ни пели, у Ферн оставалось слишком много магии. Она успеет положить весь ковен Шепота к тому моменту, как мы закончим.

Прекрасно понимая это, Ферн ухмыльнулась, глядя мне в глаза, и возвела руки над головой. Ей почти удалось перекричать нашу песнь:

– Под взорами небес, зловонье изливая, она раскинулась чудовищным цветком…

Я узнала это стихотворение – Шарль Бодлер, так изящно переделанный в известную на весь колдовской мир губительную порчу, что ломает ребра, пока не доберется до сердца и не раздавит его. Я уже чувствовала, как ноют бока, будто в них впиваются щипцами. Ведьмы, стоящие к Ферн ближе всех, начали ронять нити, хватаясь за грудные клетки. Спустя минуту я схватилась тоже, падая на колени. Дышать стало невыносимо.

Нет, нет! Еще чуть-чуть…

– Вот и все, – улыбнулась мне Ферн. – Струились, как смола, из остова живого, и…

Ее заклинание близилось к пику, а моя жизнь к закату, но вдруг она подавилась словами, а следом – собственной кровью.

Ладони прижались к животу, на котором стремительно расползалось красное пятно. Глаза Ферн округлились, и взгляд проник сквозь плотно сомкнутый круг ведьм, лихорадочно ища того, кто вел свою собственную битву у кромки озерной воды. То была битва и с самим собой, и с родным братом.

Все произошло так быстро, что никто даже не успел понять.

– Почему ты просто не вырубишь меня?! Ну же, Коул!

– Да я стараюсь, как могу, Гидеон! С каких пор ты стал таким сильным?!

– Это все из-за ковена Ферн… Наша связь… Я черпаю ее силу. Черт!

Звон стали и проклятия, которыми сыпали оба брата, поглядывая в сторону Ферн в надежде, что та умрет раньше, чем кто-то из них двоих. Гидеон атаковал снова, снова и снова. Их с Коулом бой, невзрачный на фоне ведьмовских распрей, шел параллельно и был едва ли не яростнее, чем наш. Коул бесконечно отступал, защищаясь: его навахон ни разу не задел Гидеона, разрезая пустой воздух, настолько быстро тот перемещался по берегу. Дрейфуя по нему следом, уворачиваясь от метких наскоков и копья, Коул предпринял очередную попытку повалить Гидеона наземь и обездвижить. Но тот, ослепленный гранатовым светом метки, без церемоний перевернул его и приложил лицом о камень, торчащий из песка.

– Это будет продолжаться, пока я не убью тебя! Оглянись, – вскричал Гидеон, бросив взгляд туда, где раскачивался хоровод ведьм. У него на глазах рухнули навзничь еще двое, выташнивая на землю разжиженные органы. – Ферн всегда выигрывает… Думаешь, будь ее так просто победить, никто бы этого до сих пор не сделал?! Вон твоя Одри! Ты видишь, что с ней происходит?! Они все умрут раньше, чем успеют закончить свой ритуал. Но… – Гидеон вдруг осекся и сжал обеими руками копье. Виноградные лозы на нем впились ему в пальцы. – Джулиан сказал: «Та, что всю жизнь пила соленую воду, не устоит перед каплей меда…» Если она полюбила меня… Если она вообще умеет любить…

Гидеон занес над братом копье. Коул откашлялся от крови, пузырящейся на его разбитом подбородке, и вскинул голову:

– Что? При чем здесь Джулиан? О нет, Гидеон… Не вздумай!..

– Говорят, младших детей всегда любят больше… Это правда. Даже я люблю тебя сильнее, чем себя самого.

Красное пятно, расползающееся по животу Ферн, – точно такое же растеклось на рубашке Гидеона, когда он, обернув острие копья по часовой стрелке, вогнал его в себя до упора.

«Покуда горит твоя звезда, горит и моя. Погаснет твоя звезда – погаснет моя. Неразрывно, связано, вечно».

Ферн упала на колени, а Гидеон упал рядом с Коулом. Чернильная метка на их руках тускнела до розового рубца. Прижав к окровавленному животу вторую ладонь, Ферн забормотала исцеляющее заклятие, пытаясь залатать рану, но тщетно. Ритуал шел, и нить плелась дальше: связанная с Гидеоном, Ферн не могла исцелить себя, не исцелив при этом и его. А столько магии у нее уже не было…

Впервые я посмотрела на нее с сочувствием, а она на меня – с пронзительным ужасом. И неизвестно, что напугало ее больше – осознание того, что битва проиграна, или того, что она лишилась единственного человека, который заполнял то место в груди, где у живых людей находится сердце.

«То,