В подполье можно встретить только крыс - Петр Григоренко

Но провели одну, приняли решение выписать меня и тут же забыли. Окончился май, о суде ни слуху, ни духу. Прошла половина июня. Идет к концу девятый месяц моего пребывания здесь. 20-го Зинаида идет в суд. Отвечают: "Дела Вашего мужа у нас нет". А 26-го в 8 утра вызывают меня в кабинет врача. Вхожу. У самых дверей справа сидят моя жена и Татьяна Максимовна Литвинова. У жены на коленях лежит новая верхняя мужская рубашка. Сразу понял - выписка. Врач торопит: "Идите переодевайтесь". Но я теперь не очень тороплюсь. Расспросил, когда, как это выяснилось, ведь 20-го не было дела в суде. "А вчера, - говорит жена, - позвонили вечером из больницы и предложили приехать к 8-ми утра за тобой".

Нефедов добавляет, что 22-го ему прислали повестку в суд в качестве эксперта по делу Григоренко. 23-го состоялся суд. 24-ое воскресенье, а 25-го, часов в 5 вечера прибыл работник КГБ, привез копию определения суда и распоряжение: "Чтоб завтра к 10 часам и духу его не было в больнице". Позднее были получены еще некоторые подробности, относящиеся к этому делу. Оказалось, к нему были причастны Солженицын и Никсон. Никсон готовился в то время к поездке в Советский Союз. Солженицын послал ему телеграмму, которая по дошедшим в СССР слухам содержала следующее: "Советское правительство, когда к нему обращаются по поводу заключенных спецпсихбольниц ссылается на медицинские показатели, на врачей. Двое таких заключенных - Григоренко и Шиханович медицинскими комиссиями выписаны, а власти продолжают держать их в заключении. Может Вы найдете возможность походатайствовать перед Советским правительством об освобождении хотя бы этих двух". Никсон приехал в Москву 27 июня. Нас с Шихановичем освободили 26-го. Друзья шутили, называя нас "подарок Никсону".

26-го июня 1974 г. в 10 часов 30 мин. утра на машине кого-то из местного начальства мы выехали из ворот больницы. Когда мы уже подъезжали к Москве, я спросил у жены мои документы. Она ответила, что у нее их нет. Обратился к врачу - Нефедову, который сидел впереди, рядом с шофером. У него тоже их не оказалось. Я потребовал возвращения в больницу: "Что это, провокация? Задержат без документов, как беглеца, и в СПБ". Врач чуть не плачет: "Я должен поскорее доставить Вас домой, а потом поеду и привезу документы. Вы нужны поскорее дома". - Хорошо, - говорю я, - едем домой, но только пока Вы не привезете документы, я по телефону отвечать не буду, а жена на все звонки ко мне будет отвечать, что меня еще нет. - Врач снова едва не плачет: "Вы меня подводите. Я Вас должен доставить до 12 часов. И меня будут проверять".

К 12-ти мы успели. И сразу же попали под звонки западных корреспондентов. Затем они начали подъезжать один за другим. Оказывается, по канадскому радио передали еще в 5 часов утра о моем освобождении. Доставив нас с женой домой врач, Нефедов поехал за документами. Татьяна Максимовна объявила, что едет с ним. На вопрос Нефедова - Вы что, мне не доверяете? - ответила: "Нет, просто хочу, чтоб в этой квартире было меньше на одного нервничающего".

Вот я и дома. Андрей ласково обняв, водит меня по квартире. Алик держит за руку и приговаривает: "пришел, пришел папа". Зина усталая и счастливая, готовит еду. Тепло и счастье заполняет сердце. Мои родные всегда рядом шагали по камерам, этапам, психушкам и даже в одиночке всегда напоминали о своем присутствии. Мы вместе стояли, противостояли и выстояли.

33. НАМ ОТДЫХ ТОЛЬКО СНИТСЯ

Нефедов и Татьяна Макcимовна вернулись вечером. Документы привезли. Оказывается, по инструкции, все документы посылали в психдиспансер по месту проживания и дальнейшее было его заботой. Нас такой порядок не мог устроить. Еще после Ленинградской СПБ Зинаида Михайловна твердо заявила, что не допустит в квартиру ни одного психиатра, который придет обследовать психическое состояние мужа. Естественно, что и теперь мы придерживались того же принципа.

Первая волна посетителей, в основном иностранные корреспонденты, схлынула. Но я не нашел еще себе места. Вроде вcе знакомо, но почему я среди всего этого? Ведь я же не должен был вернуться сюда. Как, значит, глубоко, помимо моей воли, вошло в сознание убеждение, что из "психушки" я не выйду. Татьяна Максимовна, поняв мое состояние, спросила: "Что, Петро, не верится?" Я молча кивнул головой. Она понимающе посмотрела и сказала: "Вот я и вижу, ты все ощупываешь". Но я не ощупывал. Я ходил по комнатам и так как все мне казалось нереальным-окна без решеток, легкие комнатные двери, столы, стулья, шкафы, люстры... - то я непроизвольно ко всему прикасался.

На следующий день Зинаиду вызвали в милицию, хотя вызов был явно КГБистский. Майор Пронин пытался провести предупредительное воспитание, так называемую профилактику. Почему в милицию, а не в КГБ? Несколько лет назад Зинаида заявила, что в КГБ по вызовам ходить не будет. Приглашая ее в наше отделение милиции, майор Пронин тем самым демонстрировал, что КГБ помнит об этом заявлении, Первое же замечание Пронина о том, что в нашу квартиру ходит слишком много людей, вызвало резкую отповедь Зинаиды Михайловны, которая сказала, что не намерена отказываться от своих друзей. В заключение она заявила: "Пока еще не так много было. Много будет в воскресенье, так как мы его объявим днем открытых дверей" и иронически добавила: "Приходите и Вы. Ваше учреждение ведь все равно пошлет кого-нибудь, так уж лучше пусть будет известный нам человек".

В воскресенье у нас было очень людно. Объявив его днем открытых дверей, мы рассчитывали, что дни до воскресенья будут свободными от посетителей. Но так не вышло. Люди шли ежедневно. Я еле успевал знакомиться с теми, кто пришел в Движение за время моей отсидки в тюремно-психиатрических "зонах отдыха". После воскресенья поток не убывал. А нам с женой нужен был отдых. Решили ускорить отъезд. Куда ехать? Пригласил на родину, в мою и его родную Борисовку, мой кузен Илья. Правда, Борисовка от моря (Азовского) в пяти километрах, но у Ильи собственная машина. Приглашали также закрепившиеся в Крыму крымские татары. Приглашали в любой, какой мы изберем сами, приморский город. Мы решили принять оба приглашения. Сначала, на месяц, съездить к Илье, потом к крымским татарам.

Но до отъезда мне надо было отрегулировать свои финансовые дела. Дело в том, что в течение всех пяти лет и двух месяцев семья не получала моей пенсии, хотя по закону должна была получать в полном объеме. Мне надо было получить пенсию за все эти годы. Право на это имелось. В законе записано примерно так: "если пенсионер почему-то не получал пенсию, образовавшаяся задолженность выплачивается по первому требованию пенсионера". Но что значит закон в неправовом государстве. Московский горвоенкомат к моему приходу туда уже имел указание, которое для него было важнее всех законов вместе взятых. Мне начислили пенсию с 26-го июня 1974 года, то есть со дня освобождения; как это предусмотрено законом для пенсионеров, осужденных к тюремным и лагерным срокам. Этим сказано, что я не больной, а уголовник.