В подполье можно встретить только крыс - Петр Григоренко

Но как бы ни улучшилось, я по-прежнему находился в заключении. В известном смысле даже в худшем. Теперь гражданская больница держит, признавая тебя больным. КГБ теперь может сказать - "он же не у нас, а в системе Минздрава, и они его тоже считают больным". Фактически же для политических ничего не изменилось. В такой больнице существует отдельная система - принудительное лечение. Во главе этой системы заместитель начальника медчасти по принудительному лечению. В нашей больнице Александра Кожемякина - этакая одетая в женское платье доска с лошадиным лицом. Она связана через спецчасть с КГБ и через прикрепленного профессора из Института Сербскою с этим институтом. От нее идут все директивы относительно "принудчиков", находящихся в 5-ой психбольнице. За мое "перевоспитание" она взялась сразу.

Убеждать в чем-либо, в силу своей полной политической неграмотности она не могла. В медицине она тоже вряд ли что-нибудь понимает. Но ей было достаточно того, что она умела "держать и не пущать". Она мне так и объяснила, что у нее есть власть не выписывать меня и право вернуть в спецпсихбольницу, как продолжающего оставаться социально опасным. При этом она добавила: "Если своим поведением Вы добьетесь возвращения на "спец", то после этого никогда оттуда выйти не сможете". Этот разговор я передал жене, и сведения об этом пошли на Запад, а оттуда через Би-Би-Си, Немецкую волну, Голос Америки, вернулись в Советский Союз и дошли до Кожемякиной. Она рассвирeпела и накинулась на мою жену. Но та "отбрила" ее, а разговор пустила на Запад.

Кожемякина попыталась нажать на сына Андрея, но с тем же результатом. А так как она глупа, то наболтала много лишнего, выдала то, что ГБ скрывает, поэтому ее, по-видимому, одернули и она оставила нашу семью в покое. Но не хотели оставлять ее в покое мы. По сути дела все 9 мес. и 6 дней, которые я провел в этой больнице, были борьбой за мое освобождение с помощью единственного оружия - гласности.

Гласность принудила перевести меня из спецпсихбольницы сюда. Но сделали это с коварными намерениями. Убедить общественное мнение в том, что я действительно психически больной, что шум обо мне был провокационным, что на самом деле я давно серьезно болен. Для этого институт Сербского составляет на меня историю болезни - фальшивку, приписывая в ней серьезные органические поражения моему мозгу. В это время в Ереване закончилось международное совещание психиатров, и институт Сербского пригласил участников совещания посетить институт и некоторые психбольницы. Основная масса участников отказалась последовать этому приглашению, мотивировав тем, что на основании такой поездки сделать объективные выводы невозможно. Но нашлось 7 человек, которые поехали. Вот им и показали эту историю-фальшивку. Была она также показана корреспонденту журнала "Штерн". Кроме того, КГБ дал этому журналу фотоснимки, сделанные в 5-ой психбольнице. Двоим из семи западных психиатров, посетивших Институт, разрешили увидеться со мной.

Встречу нам устроили в кабинете моего врача. Кроме двух западных психиатров были представители Института Сербского, нач. медчасти больницы, начальник моего отделения Иткин Н.Г. и двое старших научных сотрудников из Института Психиатрии (Снежневского). Один из старших научных сотрудников являлся переводчиком. О предстоящем посещении западных психиатров я был предупрежден женою накануне. Одновременно она просила, чтобы я ни в коем случае не разговаривал через переводчика института психиатрии. "Требуй своего переводчика, - писала она, - я тебе доставлю". Разговор с западными психиатрами так и не состоялся. Я требовал своего переводчика. Притом не единственным, а вторым к уже имеющемуся, но на это так и не согласились. Убеждали, что хорош этот переводчик. Характерно, что ни один из западных психиатров меня не поддержал (им переводился наш разговор), хотя каждому ясно, что вести разговор, по которому определяется психическое состояние через переводчика одной из заинтересованных сторон и без магнитозаписи, по меньшей мере неосмотрительно. Однако кое-что для этих западных психиатров все же, видимо, прояснилось, потому что во время последующей беседы с директором больницы они задали вопрос: "Когда Вы его выпустите?" И директор с ходу, так сказать, выдал: "Не позднее 19 ноября", т.е. через два месяца после моего поступления. Этот срок подхватили мои друзья в СССР и за рубежом, и он был использован в борьбе за мое освобождение.

Тем временем вышел в свет "Штерн" со статьей корреспондента, читавшего мою историю болезни-фальшивку. Он очень подробно ее изложил, и советская правозащита по материалам моей жены сразу же ее разоблачила. Таким образом, первая часть задачи, поставленной КГБ - доказать общественному мнению, что я психически больной - с треском провалилась. Начинать же без этого вторую часть - возвращать меня в спецпсихбольницу в связи с ухудшением состояния - было бы просто безумием. И вся система застопорилась. Давно прошел срок, назначенный директором для моей выписки. Давно прошли все сроки очередных комиссий, а меня на комиссию не шлют. По всему миру шум, что Григоренко просто держат в заключении, не допускают на комиссию специалистов.

Выписные комиссии в 5-ой Моск. городской психбольнице проводит профессор Турова Зинаида Гавриловна, являющаяся постоянным представителем института Сербского. Начальник моего отделения и Кожемякина, являющиеся членами выписной комиссии во время одной из комиссий, состоявшейся после особо настойчивых передач западного радио, нажали на Турову - Вы обязаны смотреть всех, кого мы представляем! И Турова поддалась. Срочно вызвали меня. Беседовали. Все прошло благополучно. Начальник отделения вернулся с комиссии довольный, поздравил меня с успешным прохождением комиссии. Но через день, смущаясь, сказал, что в протоколе комиссии меня нет. Когда Иткин спросил Зинаиду Гавриловну, она сказала, что на комиссию она меня не ставила. Она разговаривала со мною "в предварительном порядке". Еще через день она сообщила, что меня будут рассматривать в комиссии под председательством Маргариты Феликсовны Тальце. Та приходила, побеседовала со мной и исчезла.

Месяца через полтора стало известно, что и она отказалась решать вопрос о моем психическом состоянии. Только в конце апреля 1974 года был решен вопрос о председателе комиссии для меня. Назначили старшегo научного сотрудника института Сербского, доктора медицинских наук Шестаковича, человека, задававшего мне вопросы перед заседанием выписной комиссии в Ленинградской СПБ 3 декабря 1964 года. Заседание комиссии состоялось 14 мая 1974 года. Прошло 8 месяцев с момента моего прибытия в эту больницу. По действующим инструкциям первая комиссия должна быть проведена через месяц после прибытия. Вторая решающая, через три месяца. Если она не выписывает, то в дальнейшем - каждые 3 месяца. Мне проводили первую спустя 8 месяцев. За это время 3 комиссии следовало провести.