Доктор на просторе - Ричард Гордон

Старшая сестра из женского отделения мистера Кэмбриджа уволилась незадолго до моего прихода, и пациенты временно оставались под началом штатной медсестры по фамилии Плюшкиндт. Бледная, худощавая, темноволосая, со вздернутым носиком девушка была бы даже хорошенькой, если бы не прическа, по которой, казалось, прошелся подвыпивший садовник, впервые взявший в руки садовые ножницы. С первого же моего появления в отделении сестра Плюшкиндт смотрела на меня как на свою собственность. Это вполне соответствовало устоявшимся в Св. Суизине традициям: штатная медсестра имела право первого выбора; тем не менее сестра Плюшкиндт подчеркивала нашу близость на каждом шагу. Лично мне больше нравилась её помощница, веселая, рыженькая и веснушчатая шотландка по фамилии Макферсон, с которой я охотно точил лясы, когда сестра Плюшкиндт выходила из отделения. По возвращении, она прямиком шла к нам и, строго глядя на ослушницу, отправляла проверить, в порядке ли «утки». В один прекрасный день сестра Плюшкиндт вернулась с обеда как раз в тот миг, когда мы, оставшись вдвоем в санитарной комнате, весело хихикали над какой-то шуткой. С тех пор сестра Плюшкиндт перестала ходить на обед, да и вообще старалась лишний раз не покидать отделения. По её словам, она была слишком предана делу, чтобы отвлекаться по пустякам; всем же окружающим было ясно, что она пыталась не спускать с меня глаз.

— Вам не нужно заштопать какие-нибудь носки? — спросила она меня однажды утром. — Принесите, и я их заштопаю. По вечерам мне заняться нечем. Я все равно торчу дома.

Мы с ней сидели вдвоем в её маленькой комнатке, примыкающей к отделению «Постоянство». Мебель в каморке была обтянута канареечным ситцем, а полки заставлены безделушками. Каждый день сестра Плюшкиндт приглашала меня туда на чашечку кофе с молоком, который подавала совсем молоденькая санитарка. Достав из ящика свежевыпеченный шоколадный бисквит, сестра Плюшкиндт придвинула его мне, а сама уселась на диван, поставила ноги на табурет и закурила.

— Кстати, завтра у меня вечер выходной, — продолжила она. — Уже после пяти часов меня отпускают. Чем заняться — ума не приложу.

— В самом деле? Ну, э-ээ… может быть, что-то и подвернется, растерянно пробормотал я. — Кто знает.

И сестра Плюшкиндт уныло допивала свой кофе.

Однако на следующее утро после моего разговора с Гримсдайком она опять подняла эту тему.

— В среду я всего полдня работаю. Начиная с двенадцати. Но потом мне предлагают подежурить до полуночи. Не знаю, стоит ли соглашаться. Делать-то вроде совсем нечего.

Я был уже готов к такому повороту событий, поскольку успел заглянуть в расписание дежурств медсестер, которое лежало у неё на столе. И я решился. Сестра Плюшкиндт была вполне милая и привлекательная; вдобавок я твердо знал, что она не оттолкнет меня.

Я прокашлялся и осторожно произнес:

— Послушайте, если вам и впрямь нечем заняться, то, может быть, мы в кино сходим или ещё куда-нибудь?

На мгновение её глаза изумленно расширились.

— О, я, право, не знаю, могу ли оставить отделение. У сестры Макферсон все-таки опыта ещё маловато.

— Да, конечно.

— Да и истории болезни наших пациентов она не слишком хорошо знает…

— Правильно, — кивнул я.

— К тому же она слишком увлечена одним из студентов, чтобы всерьез отдаваться работе.

— Вот как? Но вы все-таки попытайтесь освободиться, — сказал я, вставая. — Жду вас в шесть часов. Перед дверью в стоматологию.

Глава 15

Мой роман с сестрой Плюшкиндт вызвал в Св. Суизине не больший интерес, чем традиционное летнее цветение герани на клумбе под окном кабинета секретаря. Разве что коллеги мои ухмылялись чуть шире обычного, когда я просил их подменить меня вечерком, да ещё сестра Макферсон разок игриво подмигнула мне за ширмой; для большинства же обитателей Св. Суизина мы были лишь очередными врачом и медсестрой, уступившими естественному развитию местных биологических законов.

Подобно другим скудно оплачиваемым лондонским парочкам, мы жались по таким местечкам. как «Фестивал-Холл» и «Эмпресс-Холл», ужинали в «Лайонсе» и коротали время в полутемных, но уютных барах, которые я со студенческих времен помнил куда лучше, чем основы анатомии. Нередко случалось так, что сестра Плюшкиндт сама платила за себя, а порой даже расплачивалась и за нас обоих. Развлекать её было очень легко, ибо она нисколько не смущалась, когда молчание затягивалось, а лишь преспокойно разглядывала ближайшую стену, словно видела в ней лица давно и безвременно ушедших друзей, да и разговоры-то наши сводились почти исключительно к больничным темам. Поскольку и все мои прежние подруги были медсестрами, меня это не обескураживало, тем более, что другая на её месте могла бы разговаривать исключительно про кенгуру и Марселя Пруста. И тем не менее пару недель спустя я уже начал мечтать, чтобы сестра Плюшкиндт не столь подробно рассказывала мне про анализ мочи в палате двадцать два или про то, как остроумно она отбрила сестру Макферсон, известившую её про преждевременно иссякшие запасы клистирных трубок.

Было, правда, ещё одно пятно на горизонте, омрачавшее мои отношения с сестрой Плюшкиндт. Однажды вечером, когда Гримсдайк зашел ко мне стрельнуть сигаретку, я признался ему в этом.

— Как твоя разнузданная сексуальная жизнь? — весело осведомился он. Теперь легче стало?

— Ну… и да, и нет.

— В каком смысле? — удивился он. — Не хочешь же ты сказать, старичок, что ваша страстная любовь не получила логического выхода?

— Нашла, но вовсе не то, что ты имеешь в виду, — вздохнул я. — Сам ведь знаешь, как это бывает с медсестрами… Мы ходим в кино, на концерты или ещё куда-нибудь, потом спешим назад, чтобы успеть вернуться до окончания её дежурства, пару минут обнимаемся и целуемся в подворотне возле морга, а ровно в одиннадцать она уже поднимается в отделение. Опоздай она на одну минуту, и её доброе имя будет навеки запятнано. По её словам, во всяком случае.

— Грустно.

— Можно даже не читать Фрейда или Кинси, чтобы понять, насколько это безрадостно для мужского организма. Сам прекрасно знаешь. Но другого выхода нет. Разве что — гулять в Гайд-парке, взявшись за руки.

— А как насчет страстной любви в стенах нашего достойного заведения?

— Да ты что, забыл, что мы в Св. Суизине? Здесь мужчине и женщине встретиться труднее, чем в банях Викторианской эпохи.

— Но ведь есть ещё пожарная лестница.

— Ах, вот ты о чем!

Безобразное сооружение, взбиравшееся зигзагом по стенам жилого здания персонала, было памятником торжества противопожарной безопасности над пуританской моралью. Карабкаясь ночью в пустующее с незапамятных времен отделение для лежачих больных, пробираясь затем по крыше отделения физиотерапии и тайком минуя келью ночного вахтера, мы ухитрялись затаскивать медсестер на мужскую половину. Впрочем, предлагались подобные авантюры в наших стенах нечасто, поскольку в случае разоблачения, старшая сестра смотрела на свою провинившуюся подчиненную, как на экспонат из Камеры ужасов.

— Ерунда, — отмахнулся Гримсдайк в ответ на мой преисполненный сомнения взгляд. — Дождись подходящей темной ночки, запасись бутылочкой шерри, с вечера ещё раз побрейся — и приятное времяпрепровождение вам обеспечено. Не говоря уж о том, что дома теплее, чем в Гайд-парке.

При нашей следующей встрече с сестрой Плюшкиндт я завел речь о пожарной лестнице. Как я и ожидал, девушка потупила взор, всхлипнула и только укоризненно сказала:

— О, Ричард!

Понимая, что нужно как-то выкручиваться, я быстро нашелся и добавил:

— Я хотел сказать, что мы можем в спокойной обстановке попить кофе, и я наконец покажу тебе мои замечательные гистологические препараты дуоденальных язв, о которых столько тебе рассказывал…

— О, Ричард, это все испортит!

— Как — то, что я тебе покажу тебе свои препараты? Просто мне придется специально по этому случаю одолжить у одного из ребят микроскоп — именно поэтому мне больше негде их тебе продемонстрировать. Впрочем, если тебе это и правда не интересно…

Сестра Плюшкиндт тяжело вздохнула и отвернулась. Да, Гримсдайк на моем месте справился бы лучше!

Чтобы нарушить молчание, которое грозило затянуться на полчаса, мне пришлось завести разговор о лечении послеоперационных тромбозов.

Наша связь продолжалась несколько недель. Сестра Плюшкиндт просто уведомляла меня, когда у неё в следующий раз выдастся свободное время, и при этом подразумевалось, что я должен её ждать. Впрочем, даже такие отношения имели определенные преимущества. Благодаря сильному материнскому инстинкту, сестра Плюшкиндт ещё с наших первых встреч стирала мои рубашки, штопала носки и угощала пирожками со смородиной, а теперь покупала галстуки и плитки шоколада, снабжала меня витаминами из шкафчика с медикаментами, связала мне свитер и заставила носить подтяжки. По заверениям моих приятелей, я никогда не выглядел таким упитанным и ухоженным.