Последний остров - Василий Тишков

Мужики на сей раз проехали по большаку в сторону Нечаевки уже в подкравшихся сумерках. Мишка вспомнил, как бросил наугад Тимоне, что он, мол, всегда в лесу, и не удержался от мальчишеского соблазна доказать на деле те слова, пусть и Тимоня, и курортовский мужик, и особенно гусиновские горлопаны Кила с Корнеем увидят его и пусть запомнят, что Мишка действительно всегда в лесу, всегда может оказаться на узкой дорожке в самый неподходящий момент для лиходеев. Он выбрался из укрытия, быстро достал спичечный коробок в непромокаемом медном футлярчике и поджег скрывавший его до поры стожок. Шипя, выбрасывая искры и расталкивая серый с лиловыми подпалинами дым, по-над кустами занялся огонь.

Мишка надел на голову фуражку, одернул китель, сбил кнутовищем солому с галифе и стал к огню так, чтобы его увидели проезжающие невдалеке возчики. И конечно же они его увидели и конечно же удивились тому, что он один в лесу, в такую позднюю пору да еще среди непогоды, ну и к тому же у костра, открывающего лесника — хоть из ружья по нему стреляй. Тимоня, пожалуй, не удивится, подумалось Мишке, Тимоня поймет, почему именно в этом, а не в другом месте оказался вездесущий лесничок в форменной фуражке, почему именно в это неудобное время и зачем костер — все поймет, не дурак ведь Тимоня совсем. Мишка представил, как смотрится он в отблесках костра со стороны большака: спокойно наблюдает за мужиками, которые вольны сейчас хоть биться головами о бревна, хоть кусать с досады ременные вожжи, а вот поделать в данный момент с Мишкой ну ничегошеньки не могут.

Он стоял так недолго, может быть, с полминутки, потом шагнул в сторону, в тень, за куст, и нет его, снова исчез, как будто и не было его здесь, а костер вскинулся дымным, прижатым к земле искрящимся цветком и сник, зачадил. Тут же все случившееся упрятали дождь, сумерки, тишина…

Глава 9

Темная ночь с фонарями

Скорее не разумом, а какой-то звериной тревогой угадывал Мишка, что сегодня у него должна быть еще одна встреча, самая главная. Она нужна ему как утоление голода, она неминуема и опасна своей предопределенностью. Ведь тот, с кем Мишка сойдется один на один без свидетелей на дождливой ночной дороге, не свернет в сторону. Не свернет и Мишка, потому уже через час он был на том месте возле Полдневого озера, где Заячий лог собирает талые и дождевые воды с древнего кургана, укрытого бором коммунаров, и несет их в озеро.

Справа за дождевым сеевом угадывались слабые и редкие желтки нечаевских огоньков, слева — хутора Кудряшовского.

Хмельной от голода (за весь день и маковой росинки во рту не было), уставший до равнодушия, мокрый и разобиженный на самого себя за этот непонятно упрямый зов еще на одну встречу, Мишка с трудом поднялся к ближайшей ели, разгреб под кроной хвою, сел на сухое, привалившись спиной к шершавому стволу, и блаженно вытянул гудевшие ноги. За четырнадцать лет своей жизни Мишка так и не научился ходить, все бегом да бегом, и порой в обыденку столько «накручивал» километров, иному хватило бы на неделю, а то и на месяц, зато и видел он поболе других, хотя самому без конца казалось, что всюду не успевает, где-то без него происходит самое интересное, и ему, наверное, не хватит даже такой длинной жизни, как у деда Якова, насмотреться, нарадоваться увиденному. И в такие вот тревожные минуты ему хотелось как можно быстрее так наловчиться в своей лесной работе, чтобы успеть в собственной жизни натворить превеликое множество всяческих нужных и полезных дел.

Он почти равнодушно отметил появление на прибрежной дороге четырех порожних подвод, вернее, не само их появление, а как они ему привиделись — хотя и ночь, и ненастье, а все равно, на фоне озерной шири любое движение различимо, только в этакую пору оно почти нереальным кажется, придуманным, вот и подводы представились Мишке заблудившимися старинными кораблями в чужом фиолетовом море.

Как будет дальше Мишка уже примерно знал. Антипов обалдеет при виде мужиков, явившихся к шапочному разбору, не поверит им на слово, что лес перевезен не на курорт, а в Нечаевку, распряжет одну из лошадей и вершной сгоняет к пожарке лично убедиться в случившемся.

Так все и получилось.

Когда Антипов возвращался нижней береговой дорогой от пожарки, Мишка уже подошел той же дорогой к Нечаевке. Здесь, возле огорода крайнего в околотке дома, дома Мишки Разгонова, они и встретились. Дорога не торная, узкая, больше на тропинку похожая, юлившую между озером и прижатыми почти к самой воде плетнями огородов, что спускались сюда от каждого подворья деревни.

Дождь вроде бы чуть поутих. Объявилось какое-то свечение — то ли где-то в неопределенной стороне поднебесья зарождалась зорька, то ли редеющие облака стала пробивать матовым светом луна, но это слабое и эфемерное пока свечение развиднело озерную поверхность, резче обозначило сплошную стену огородного тына, увитого сухими прошлогодними космами вьюнов, хмеля, крапивы.

Антипов рванул поводья и развернул лошадь боком, загораживая Мишке дорогу:

— Попался, вражонок!

— Ага… И ты попался, Антипов! Слезай с коня!

— Ах ты, недомерок! Тут не лес тебе, тут я из тебя счас… бешбармак…

Он пьяно выругался, остервенело задергал поводья, направляя похрапывающую и крутящую головой лошадь прямо на Мишку.

«Затопчет ведь, — мелькнуло в голове у мальчишки. — Вот зараза этот Антипов, совсем без креста и совести…»

— Трус! — крикнул срывающимся, отчаянным голосом, невольно шагнул назад и чуть в сторону, к воде, но тут же опомнился, взмахнул кнутом. Однако не рассчитал, поторопился, хлопка путевого не получилось, и он споткнулся о выброшенные волнами на берег корни шилушника. Падая навзничь, Мишка увидел мелькнувшую над ним длинную тень — умница лошадь, взвившись на дыбы и сбросив седока, перемахнула через упавшего мальчишку.

Вместе с удаляющимся глухим топотом копыт раздался сухой хруст плетня — это Антипов пытался выдернуть кол, но кол, сломавшись в основании, держался тыном, вьюнами и хмелем.

— Не ломай изгородь, гадина, — вскакивая, крикнул Мишка, — не тобою ставлена, — и тут он уже спокойно, без всякой жалости вытянул кнутом Антипова вдоль спины.

И еще один раз удалось Мишке ожечь агента тягучим сыромятным ремнем, но уже более резко и встречь, не прицеливаясь, отчего тот дернулся, вскрикнул и кинулся на лесничонка, сбил его с ног, подмял, начал неумело волтузить куда попадя. Мишка вырывался, бил Антипова снизу коленями, бодался, извивался ящерицей, стараясь или перевернуться на живот, или высвободить руки — одна была подвернута за спину, другую Антипов придавил своим костлявым, как сучок, коленом.