Солнечная буря - Артур Кларк

Николаус мрачно изрек:

– Почему же никто не предупредил нас об этом раньше? Почему вам пришлось это выяснять? Что там такое творится на Луне?

Но проблема, похоже, была не в Луне, как в таковой, а в бестолковости молодого ученого, который все это обнаружил.

– Юджин Мэнглс, – уточнила Мириам.

– Да, – кивнула Шиобэн. – Он – блестящий ученый, но у него неважный контакт с остальными в этом мире. Он нам нужен. Но все данные из его гениальной головы приходится просто-таки выкапывать.

Николаус быстро проговорил:

– О чем еще он недоговаривает?

Мириам подняла руку.

– Шиобэн, скажите мне коротко: насколько ужасно это будет? Опишите в общих чертах.

– Модель пока составлена не очень точно, – ответила Шиобэн. – Но такое количество энергии… Оно сорвет с Земли атмосферу. – Она пожала плечами. – Океаны вскипят и испарятся. Земля сама по себе уцелеет – скалистая планета. Вероятно, катаклизм смогут пережить живые существа, обитающие в каменистых расселинах на большой глубине. Бактерии-термофилы, любительницы высоких температур.

– Но не мы, – уточнил Николаус.

– Нет, не мы. Из поверхностной биосферы не уцелеет никто – ни на суше, ни в воздухе, ни в океанах.

Наступила тягостная пауза. Шиобэн проговорила:

– Мне очень жаль. Более ужасной вести я не могла привезти на Землю с Луны. Не знаю, как можно избежать этой катастрофы, как утешить вас и все человечество.

Они снова умолкли. Николаус и Мириам пытались осмыслить сказанное.

Николаус принес Мириам чашку чая на блюдце с монограммой. Чай был сорта «Эрл Грей», заваренный по ее вкусу. Древний миф о том, что англичане обожают чай слабенькой заварки с диким количеством молока, устарел как минимум на полвека. Но Мириам, премьер-министр Евразии и дочь француза, все же старалась (как ни трудно ей это давалось) не обижать чувства тех, кто обитал на этом острове, где все еще царили остатки скептического отношения ко всему материковому. Короче говоря, когда на нее не пялились телекамеры, Мириам пила свой «Эрл Грей» горячим и без всякого молока.

Наступила тишина. Пользуясь этим маленьким перерывом для раздумий, Мириам, держа в руках чашку и блюдце, подошла к окну и стала смотреть на город.

Серебряная лента Темзы, как обычно, вилась по Лондону. На востоке высилось скопление небоскребов – Сити, из Евразийских финансовых центров уступающий по величине только Москве. Сити занимал большую площадь бывшего римского Лондона*[8], и в пору своего студенчества Мириам однажды прошла вдоль линии, обозначавшей стену этого поселения, – путь в несколько километров от Тауэра до моста Блэкфрайарз. Когда римляне ушли из Британии, саксы построили новый город к западу от прежних стен. Теперь эта часть города называлась Вест-Энд. В эпоху бурного роста городов после промышленной революции эти запутанные узлы многослойной истории утонули посреди облепивших центр города окраин, и так продолжалось до тех пор, пока Лондон не стал сердцем гигантского мегаполиса-агломерата, простиравшегося на юге до Брайтона, а на севере – до Милтон Кинес.

Пожалуй, в целом география Лондона с пятидесятых годов двадцатого века изменилась не слишком сильно. Но человека из тех времен, постепенно уходящих в прошлое, наверняка поразила бы сверкающая ширь Темзы и массивные фланги новых заградительных сооружений, предназначенных для борьбы с приливами. Силуэты этих сооружений смутно проступали за кварталами домов. Темзу приручали на протяжении столетий: втискивали в глубокий и узкий канал, отрезали от нее притоки, застраивали домами зону разлива. До начала двадцать первого века Лондону все это сходило с рук. Но перемены в мировом климате привели к сильнейшему подъему уровня воды в океанах, и людям пришлось отступать перед Темзой, всерьез вознамерившейся отвоевать свои древние владения.

Реальность изменений климата и последствий этого процесса была бесспорна. Для Мириам она стала реальностью каждодневной политики. Интересно, что споры о причине этих изменений все еще не утихали. Но дебаты, продолжавшиеся не первый десяток лет, сейчас все же угасли, поскольку внимание людей постепенно переключилось на необходимость что-то делать, как-то приспосабливаться к изменившемуся климату.

«Появилось желание действовать, – думала Мириам. – Теперь, когда все начали понимать, что все зашло слишком далеко, что нужно что-то предпринимать».

Но сосредоточить эту энергию оказалось на удивление непросто. Долгосрочные демографические изменения привели к общему старению населения на Западе: более половины всех западноевропейцев и американцев перешагнули рубеж в шестьдесят пять лет. В этом возрасте большинство из них не работало и работать не хотело. Тем временем взаимосвязанность мира достигла кульминации за счет глобальной программы ЮНЕСКО, заключавшейся в том, чтобы каждый двенадцатилетний ребенок на планете получил собственный мобильный телефон. В результате молодежь и пожилые люди оказались оторванными от традиционных политических структур. Образованные и обладающие системой глобальной связи, они зачастую проявляли больше заинтересованности в судьбе таких, как они, по всему миру, чем в проблемах стран, гражданами которых они номинально считались.

Если посмотреть на мир в целом, то получалось, что наступил воистину демократичный и просвещенный век в истории. Рост высокообразованной и наделенной средствами глобальной связи элиты значительно снижал вероятность мировых войн в будущем. Но осуществить что-либо было невероятно трудно – особенно если предстояло совершить жесткий выбор.

А сейчас перед Мириам стоял нелегкий выбор.

Пятидесятитрехлетняя Мириам Грек второй год работала в должности премьер-министра Евразийского союза. Она была главной политической фигурой в Старом Свете на всем протяжении от Атлантического побережья Ирландии до Тихоокеанского побережья России, от Скандинавии на севере до Израиля на юге. Это была империя, которую не смогли создать ни Цезарь, ни Чингисхан – но Мириам не была императрицей. Участвующая в сложной федеральной политике молодого союза, испытывающая давление со стороны крупных блоков власти, доминировавших в мире в двадцать первом веке, вынужденная находить компромиссы в отношениях с более примитивными силами религии, этничности и остатков национализма, Мириам порой чувствовала себя так, словно она угодила в паучью ловчую сеть.

Конечно, она ни за что не поменялась бы местами со своим единственным номинальным начальником в Евразии, то есть с президентом союза. В обязанности этого человека входило только присутствие на запусках космических кораблей и посещение пациентов в больницах. У нынешнего бенефицианта для исполнения этой роли было все в полном порядке с наследственностью и аристократизмом – правда, когда его избрали президентом, все были изумлены. Вероятно, тяга людей к традициям и стабильности нашла выражение в том, что третьим президентом Евразии, избранным демократическим путем, стал король Великобритании…