Продается дом с кошмарами - Светлана Гончаренко

Костя понял, что сейчас неизвестные чудовища затрясут его насмерть, и постарался открыть глаза.

В узенькие дрожащие щёлки хлынул свет. Когда скатились первые слёзы, Костя увидел над собой потолок, обшитый вагонкой. С потолка свисал хрустальный плафон и тихо плыл вниз, грозя Костю раздавить.

Костя застонал и снова закрыл глаза.

— Очнулся! Очнулся! — запищали рядом. — Трясите же его, трясите!

Костя почувствовал мощную хватку под мышками и вдруг затрясся так, что понял: ещё минута, и его голова отвалится от позвоночника, как яблоко от ветки. Да, так и есть! Это яблоки с тупым стуком падают за окном! Он всё вспомнил! Он жив. Он в Копытином Логу. Он сейчас умрёт.

Костя хотел что-то сказать, но вышло одно утробное мычание. Он снова приоткрыл глаза.

Тряска прекратилась. На фоне вагонки возникло бледное лицо конопеевской аптекарши, большое, как одеяло. Рядом, столь же огромные, нарисовались губки сердечком Иды Васильевны и её пудреные морщины. Наконец эти видения заволокло багровой тучей, по которой в беспорядке плавали тусклые глазки и нос пуговкой.

Вдруг посередине тучи разверзлось жерло и окатило Костино лицо горячим душем.

— Это хорошо, что вы его опрыскали, Игорь Кондратьевич, — закричала Алёна. — У нас появилась надежда! Давайте разденем больного и начнём растирать его кожный покров. Пульс нитевидный, но прощупывается. Больной отравлен дигиталисом — вы только понюхайте эту бутылку!

Раздался ураганный, с треском, шум.

— Ну вот, понюхал я, — сказал после этого Бабай (красное лицо принадлежало, конечно, ему). — Вонь, как из сортира. Как он мог этого хлебнуть? Пацан, конечно, тупой крайне, меня ещё Кирюха Колдобин предупреждал. Выпить любит, тянет в рот всякую дрянь, вот и нализался. Всё ясно: притравили дачника как свидетеля, чтоб не мешал тёщу Смыковых убивать.

— Какую тёщу? — спросил Костя.

Хотя его сухие губы выговорили что-то другое, проницательная Ида Васильевна вопрос поняла и охотно ответила:

— Так убили же тёщу Смыковых! И в овраг сбросили — точно так же, как шурина Шнурковых. Тело нашли сегодня утром. Я к вам зашла, чтоб позвать посмотреть, а вас нет. Дверь была открыта…

Тёща… В путаной памяти Кости вдруг возник день приезда в Копытин Лог. Нарисовался и Кирилл Колдобин, указывающий на чей-то огород. В огороде, кажется, торчал женский круп в ситцах. Так вот где Костя увидел впервые эти голубые цветочки с розовыми листиками! На тёще Смыковых, которая полола грядки! И нынче ночью те же цветочки были на незнакомом трупе. Конечно, незнакомом — ту тёщу живой он видел один раз и только сзади.

Костя снова застонал.

— Что-что-что? — навис над ним Бабай.

Костя смолк. Он услышал, как Бабай снова набирает в рот воду. Лена-аптекарша взмолилась:

— Не форсируйте события, Игорь Кондратьевич! Видите, как он слаб. Ему нельзя пока говорить.

— Ясен пень, пацан что-то знает, — сказал Бабай. — Тут его оставлять никак нельзя — убийцы враз уберут. Лучше в КПЗ его посадить. Туда уж никто не доберётся — окон нет, а дверь я прикажу заварить.

Ида Васильевна ужаснулась:

— Вы с ума сошли! Не слышали, что ли, про нитевидный пульс? Молодого человека нужно срочно доставить в больницу!

— Не довезём ни в район, ни в Конопеево, — горестно вздохнула аптекарша. — Сами знаете, какие тут у нас ухабы. Он умрёт по дороге.

— Так давайте перенесём его к нам, — вызвалась Ида Васильевна. — Мы с Михаилом Пахомовичем обеспечим ему покой, уход, отличное питание.

Костя вспомнил варенье Петра Первого и испустил тяжёлый вздох.

— Нет, всё это не годится, — сказала Лена. — Надо доставить его ко мне. Я квалифицированный медицинский работник. Промою ему желудок, вколю, что надо, доктора, в конце концов, привезу.

— Идёт, — согласился Бабай. — Охрану я обеспечу. Сейчас же звоню в райотдел! Следственная группа до сих пор в овраге копается. Там осмотр закончим — и сразу к тебе, Алёна. А сейчас, женщины, тащите одеяло! Будем транспортировать потерпевшего.

Костя хотел возразить, но голос потерял окончательно. Как его сгрузили на одеяло, он не заметил, потому что снова погрузился в потёмки.

Иногда он приходил в себя. Тогда он видел над собой тусклое небо, какое бывает после большого дождя, мокрые листья и незнакомые лица, которые, покачиваясь, клонились к нему, заглядывали в лицо и произносили всякие глупости вроде «Глянь, дачника несут!»

Наконец Костя очутился в покое, в полутьме, в жилой прохладе деревенского дома. Пахло здесь хорошо, сушёной какой-то травкой. Аптекарша Лена еле ощутимо, но страстно, горячими пальцами, погладила голубую вену в сгибе его левого локтя. Потом она мазнула там спиртом, и стало зябко. Легко вошла в сосуд тонкая игла с косым срезом.

Слепое забытье заструилось в кровь. Оно расправило затекшие члены, достигло мозга и закрыло те дверцы, через которые Костя внимал миру.

Проснулся он от очередной тряски и пощёчин. Бил не Бабай, иначе голова моталась бы по подушке куда сильней. Но и эта бьющая рука была жёсткой, ловкой, сильной. Когда Костя открыл глаза, его щёки неистово пылали. Сознание было ясным, как солнечное утро, тело слушалось и жаждало жизни.

— Ну что, гражданин Гладышев, отпустило вас? — ласково спросил коренастый мужчина средних лет, склонившись над изголовьем.

— Говорить можем? — склонился и спросил другой, длинный, сипловатый.

Пока Костя пробовал совладать с языком, который от долгой немоты слежался и прилип к зубам, гости объяснили, зачем пришли. Оказалось, по делу об отравлении.

Обоих Костя уже видел в овраге, когда нашли труп Артура Зайцева. Коренастый, бритоголовый, с лицом по-боксёрски компактным (нос и уши почти не выдавались на кочане головы) назвался Данилой Сергеевичем Кармановым. Он носил звание старшего лейтенанта милиции и работал в районном уголовном розыске. Следователь Прухин Дмитрий Александрович имел длинное зеленоватое лицо и большие костлявые руки. Наверное, именно он и приводил Костю в чувство.

— Где вы взяли эту жидкость? — строго поинтересовался Прухин.

Длинным сухим пальцем он указал на «Альбукерке» (бутылка, заключённая в пластиковый пакет, стояла на тумбочке рядом).

— На кухне в шкафчике, — с расстановкой ответил Костя.

Силы к нему вернулись, но он нарочно говорил слабым голосом — если гаркнуть во всю мочь, то наверняка свезут в КПЗ, как обещал Бабай.

— Где этот шкафчик? На кухне у Колдобиных? — уточнил Прухин и записал что-то в большом синем блокноте.

Костя присмотрелся к блокноту и с удивлением прочитал на его обложке золотую надпись «Участнику конференции юных пчеловодов».

— Да, шкафчик на кухне, — сказал Костя. — Только ещё вчера утром бутылки там не было.

— Как не было?

Данила Карманов сощурил малозаметные боксёрские глаза и тоже принялся сыпать вопросами:

— Подкинули, считаешь, бутылку? Как думаешь, кто? Зачем тогда пил? Кого видел вчера на даче? С кем общался? Когда последний раз говорил с пенсионеркой Смыковой? Не говорил? А почему? Как, не познакомился? Тогда почему тебя не насторожил запах дигиталиса? Какая бутылка коньяку? Какого? Сколько звёздочек? И где же она теперь? А кто знает? Не приглашал ли ты выпить пенсионерку Смыкову? Когда видел её последний раз?

Отвечал Костя сбивчиво. Всякое упоминание пенсионерки Смыковой заставляло его содрогаться под ватным одеялом. В глазах своих собеседников — крошечных у Карманова и огромных, навыкате, у Прухина — он читал угрозу и твёрдую уверенность в том, что именно он, Костя Гладышев, прикончил несчастную чужую тёщу и сбросил в овраг.

С бутылками Костя тоже запутался: он никак не мог вспомнить, что было нарисовано на этикетке коньяка, и не назывался ли он «Альбукерке».

— Очень много тут неясного, — медленно сказал Прухин и поднял брови. При этом на лбу у него образовалось два ряда дугообразных морщин.

Это выглядело настолько зловеще, что Костя затрепетал, как заяц. Ни с того ни с сего он стал рассказывать, что на даче Боголюбовых живёт бородатый человек. И ещё как они с профессором Безносовым гуляли по лесу и видели Тольку-Ногу с товарищами, которые говорили что-то странное про рыжие кафы.

— Кафы? — переспросили в один голос оба сыщика.

— Кафы, — подтвердил Костя.

Это слово он запомнил отлично, потому что в детстве часто болел, и его каждый год возили к морю в Феодосию. А там на всякой экскурсии повторяли, что раньше Феодосия называлась Кафа.

— Ага, — запели в лад Карманов с Прухиным и снова переглянулись.

— А сами кафы вы видели? То есть червонцы? — спросил вдруг Прухин.

Костя глотнул воздух пересохшим ртом и едва шепнул:

— Какие червонцы?

— Обыкновенные, золотые. Говорите! Я же вижу, вы что-то скрываете. Ну?