Продается дом с кошмарами - Светлана Гончаренко

Светлана Георгиевна Гончаренко

ПРОДАЁТСЯ ДОМ С КОШМАРАМИ

Часть первая. НОЧЬ

Бояться не надо — это ветка стучит в стекло. Больше некому: даже самый последний дурак не станет бродить по улицам в такую погоду и ломиться в чужие окна. Здесь, в глухомани, и спать-то, наверное, ложатся часов в восемь. Даже собак не слышно…

Вот говорят, в деревне тихо. Ерунда! Сад так и гудит дождём. Кажется, что там исправно, без перебоев работает громадная машина. Ближние деревья трещат на ветру, а в трубе — она, наверное, как-то неправильно сложена — стоит дьявольский вой, от которого душа уходит в пятки.

Интересно, можно ли влезть в дом через трубу?

Костя с головой накрылся одеялом. Оно пахло лежалой сыростью. Есть в этом запахе что-то сиротское: «один, один во всей Вселенной…» Хорошо бы теперь заснуть! Спать, спать, спать…

Не спится. Чем больше себя уговариваешь, тем меньше толку. На стуки в окно и пинки в дверь можно наплевать, плохо другое: молнии вспыхивают поминутно. Тогда белый, слепящий, без единой тени свет озаряет все углы. Смотри, мол, Гладышев, и запомни навек: вот шифоньер с захватанными дверцами (сослан сюда в переходный — от совка к гламуру — период), вот обои в цветочек (хорошо, что при свете молний не видно, какие они розовые). Вот стол, который явно свистнули из бывшей конторы Колдобина-папы, а вот крохотная репродукция «Девятого вала» на стене — буря в кошачьей миске. Такой же «Вал» висит на кухне, а вчера в чулане Костя нашёл ещё один экземпляр, драный, в гипсовой раме, которую, кажется, пробовали грызть мыши.

Едва вся эта дребедень вспыхнет — отчётливо, до рези в глазах — тут же наступает тьма. Хоть выпучи глаза, хоть зажмурься, она одинакова. В её слепой черноте плавает единственное зелёное пятно. Это призрак, тень зеркала, которое стоит на столе и послушно отражает невыносимый свет.

Вот молния гаснет, и Костя начинает считать. Всякий раз на счёт «два» дом низвергается в тартарары. Кровать вздрагивает, как живая. В такт небесному рыку в шифоньере тренькают друг о друга пустые проволочные плечики. Это значит, гроза совсем рядом.

Конечно, если хорошенько накрыться одеялом, молний не видно, зато все звуки почему-то делаются ярче и одушевлённей. Например, этот противный стук в окно. Если так стучит ветка, то ветка слишком увесистая и настырная. Слева сирень скребётся о стену — почему так громко скребётся? И что может настолько тупо биться в дверь?

Ответов на эти вопросы у Кости не было: он не так уж хорошо знал сельскую жизнь. Конечно, все эти звуки вполне естественного происхождения — и скрип на лестнице, и шуршанье в коридоре. Даже топот над головой! Там, на чердаке, живут страшно беспокойные и толстопятые голуби. Они боятся грозы. Всю ночь они, дурачьё, переминаются с ноги на ногу и урчат. А за стенкой кто-то хрустит. Грызун?

Ба-ба-бах!

Наконец это случилось одновременно: Костя услышал грохот и в двадцать пятый раз за ночь увидел на стенке «Девятый вал». Сразу несколько молний затрещали, как хворост. Гром злобно долбанул землю и раскатился по небесам. Нет, тут не заснёшь!

Костя вспомнил, что на столике в гостиной лежит початая пачка земляничного печенья. Оно, правда, отдавало не земляникой, а дешёвым шампунем, но воспоминание о нём вызвало голодный спазм. До чего скучно лежать в кровати при свете молний! Может, завесить окно скатертью? Нет, лучше представить себя звездой, которую одолевают папарацци и поминутно фотографируют со вспышками. Но при этом терзаться голодом совсем необязательно!

Костя встал и вышел на лестницу. Окон здесь не было. Никаких молний — наоборот, темно, как в кармане (опять из-за гроз перебои с электричеством!) Чтоб не свалиться на ступеньках, Костя осветил себе путь мертвенным огоньком мобильного телефона. Так он добрался до прихожей, где споткнулся о собственные кроссовки, которые широко разбрелись, так что казалось, их не пара, а штук семь.

Осталось пройти коротенький коридорчик. За стенкой кто-то тоненько и сипло запищал. Это ещё что такое? Истерика у мыши? После встречи с кроссовками Костя светил только себе под ноги и прозевал момент, когда к его лицу плотно, по диагонали, прильнула паутина. Кто-то нахальный — да паук, кто же ещё? — торопливо пробежал по его лбу и углубился в шевелюру.

«Тьфу, скоро буду, как профессор Безносов, рассадником всякой дряни!» — подумал Костя.

Он энергично затряс головой. Паук должен был выпасть, но не выпал. Во всяком случае, Косте казалось, что кто-то по-прежнему бродит в его волосах от уха до уха. Даже печенья расхотелось.

Именно в эту минуту Костя ступил в английскую гостиную. Мобильник он выключил: в гостиной было два большущих окна, и в них как раз воссияла очередная молния. Свой взгляд Костя заранее направил на столик у кресла, что стояло против камина. Пока небесное электричество работало, стало ясно: печенье на прежнем месте.

Заметил Костя и кое-что ещё. Ему показалось, что в кресле кто-то сидит! Чья-то голова явно возвышалась над покатой спинкой. Что это значит? Кто-то пробрался в дом?

Костины ноги в пластиковых тапочках так и приросли к полу. Как нарочно, блеск молний сменила тьма египетская. Только гром яростно молотил по своим небесным сковородкам, да скрипело за окном дерево, да пищал кто-то в коридоре. По Костиным волосам прошёл ледяной ветерок ужаса. Пленный паук оживился. Он решил покинуть своё ненадёжное укрытие и сбежал Косте за шиворот.

Но сдался Костя не сразу. «Померещилось! — сказал он сам себе мужественным внутренним голосом. — Примстилось. После всего, что было, немудрено…»

Он сделал несколько шагов вглубь гостиной и стал ждать очередной молнии.

Как назло, в небесах случилась какая-то заминка. Гроза не то чтобы стихла, но присмирела. Пара блеклых вспышек мелькнула далеко в стороне, а гром отозвался только на счёт «шесть». Разглядеть кресло в таких условиях было невозможно.

Костя собрался с духом и вытянул вперёд руку с мобильником. Тусклый луч с трудом одолел темноту и обрисовал знакомую спинку кресла. Сверху явно торчала чья-то беловолосая голова.

— Эй! — окликнул Костя незваного гостя.

Голова не шевельнулась, никто не ответил. Да никого, кроме Кости, в этой комнате и не было — он был готов в этом поклясться. Даже сквозь гром, скрип и шум он почуял бы живое дыхание, уловил бы самое слабое движение. Знал ведь он, что в эту минуту проклятый паук ищет выхода у него под рубашкой и бегает вдоль позвоночника! Слышал, что в коридоре психует мышь, а на чердаке топчутся голуби!

Но в этой комнате тихо. Абсолютно тихо.

Костя опасливо обошёл кресло слева, прислонился спиной к камину. Это было хорошее место: на всякий случай под рукой есть кочерга и совок. Затем Костя снова включил мобильник и осветил кресло.

То, что он увидел, его ошарашило. В кресле в не очень удобной позе сидела старуха. Совершенно незнакомая старуха в ситцевом платье в цветочек! Старуха не шевелилась. Её длинные руки неподвижно лежали на коленях, а голова чуть склонилась набок.

Страшная это была голова — седая, бледная, с таким странным выражением лица, какого не бывает у живых людей. Ещё бы! На темени старухи зияла страшная чёрная рана, вокруг которой колом стояли пропитанные кровью волосы.

Ветер выл в трубе. На столике рядом с креслом из рваной пачки торчало земляничное печенье.

Несколько минут Костя простоял молча. Был он так же неподвижен, как ближайший шкаф, так же тих и без единой мысли в голове.

— О-о-о! — наконец простонал он и не узнал собственного голоса.

Да и всё вокруг сделалось теперь чужим и невозможным. «Чёрт, чёрт! — то ли про себя, то ли во всё горло (он и сам не понял) ужаснулся Костя. — Опять? Но кто это? Почему? Причём тут я? Лучше б вместо этой старухи прилетели инопланетяне… Кто она такая? Как здесь оказалась? Неужели процентщица? Что я несу, процентщица была у Достоевского… Теперь меня точно посадят!..»

Подоспевшая молния именно в эту минуту треснула за окном. Она ещё раз показала Косте страшное старухино лицо и нелепое платье в цветочек.

«Да в этом кошмаре я до утра не доживу! Надо бежать, бежать! — спохватился Костя. — Но куда? Автобус будет только в девять. На дворе чёрт знает что творится, грязи по колено. И потом, если я сбегу, это покажется подозрительным. Подумают, что это я… Нет, надо что-то делать! А что именно?… Опять эта мерзкая тачка? Нет, ни за что! Трогать руками труп? Тащить? Опять?..»

Все эти слова и мысли пронеслись в Костиной голове, устроенной далеко не бестолково, и улеглись в простой план. Знакомый, отвратительно ясный план.

Костя отправился в сени. Там он надел толстые резиновые перчатки, в которых раньше бабушка Колдобиных кропила ядами смородину. Здесь же стояла тачка. Костя назвал её мерзкой, но это была отличная тачка — немецкой фирмы, вместительная, лёгкая и бесшумная на ходу.