Последний сон ее смертной души - К. Берд Линкольн

к огоньку баку. Он ровно горел, как свеча, во мне с тех пор, как все началось на площади Энкени с Улликеми. Я дала ему поглотить немного квартиры Марлин. Стены снова зарябили. Папа шумно выдохнул. Ядром Марлин была футбольная игра в старшей школе. У Кена это был лис в древнем лесу. Но я не признавалась себе, что моим ядром была больница, где мама умерла в постели, когда мутировавшие клетки поглотили ее органы.

Модные оливковые стены Марлин стали белыми стенами палаты. Под папой диван сменился стулом посетителя, и между нами появилась кровать с мутным силуэтом женщины.

Боль пронзила мою грудь. Я не была готова к тому, что папа увидит маму такой. Он ушел, когда близился ее конец. Бросил нашу семью. Перед тем, как ее бросила я, ведь могла задеть голую кожу и случайно испытать фрагмент смерти — последнего сна ее смертной души, погружающейся в темный сон.

«Хватит».

Грудь папы быстро вздымалась и опадала. Морщины напряжения окружили его рот. Я отпустила сон, и стены стали серыми, нейтральным местом папы.

«Прости».

Он сжал губы в бледную линию.

«Не на это я надеялся для тебя».

Я пожала плечами.

«Как только у меня есть сон ядра, что дальше? Как мне заставить человека повторить воспоминание во сне?».

«Нужно понимать, каким должно быть воспоминание. Детали того, кто там был, или где это было. И будь осторожна. Фрагменты воспоминаний часто под влиянием желаний и страхов человека».

«Это логично».

«Я устал, Кои».

«Пап, мама не ненавидела тебя».

Но он не хотел говорить об этом.

«Тебе пора идти. Будь осторожна. Заботься о Марлин», — он повернулся к серой стене. Там медленно появилось пятно света, стало проемом в пейзаж с крышей в японском стиле.

«Прощай, Отоо-сан», — сказала я, обращаясь к нему вежливо по-японски, как редко делала в реальной жизни.

Он кивнул и шагнул в свет.

Серая комната разбилась на миллион осколков. Их закружил невидимый ветер, складывая из них странную мозаику. Кусочки таяли по краям, соединились в новый узор.

Лицо Марлин, тихо плачущей над телом моего отца, в холодной реальности.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

У стола медсестры Марлин проверила, что никто не интересовался папой. Она получила обещание, что его присутствие тут скроют. Только медсестра Дженни, Марлин и я могли проходить к нему. Наше такси ждало у входных дверей, когда мы вышли из центра. Мы сели в машину и попросили водителя отвести нас к зоне отдыха Льюиса и Кларка.

Водитель кивнул и поехал по шоссе.

— Вот, — сказала Марлин, поднимая салфетку и подводку для глаз, — я поправлю твою лицо.

Я сказала Марлин, что папа был в порядке, и что он рассказал мне немного об управлении снами. Я объяснила, что он был поврежден во время освобождения Черной Жемчужины. Это потребовало объяснения о Совете Японии и о том, как они пленили древнего дракона в Аомори после Второй мировой войны. Она слушала, поджав губы, задавала вопросы, в основном, про Пон-суму и мятежников-хафу из Зеркала. Мачеха Кена, Мидори, жена главы Восьмерного зеркала, была обычной на вид, медиком, и она могла все время заботиться о папе. Марлин усиленно размышляла.

— Она — хафу кицунэ как Кен? Но она не может делать безумные иллюзии?

— Ага, — сказала я. — И она не боялась спорить с Советом.

— Как я.

— Хм-м-м.

Мне было не по себе от Марлин, решившей с кем-то бороться, особенно с Советом. Я стала описывать Дзунукву и Братьев-медведей, чтобы она знала, кто был в Портлэнде.

— Они — хафу?

— Ах… Я не уверена. Элиза, например, хафу кобольд.

— Что такое кобольд?

Я указала на ее телефон.

— Погугли, — Марлин погрузилась в исследование мифов и существ, как в кроличью нору. Она прикусила губу, мило щурилась, глядя на экран, из-за близорукости, и остаток пути я ехала в тишине. Мы миновали аэропорт и пересекли реку Сэнди по шоссе у памятника вьетнамским ветеранам. Эта часть земли между рекой Сэнди и Колумбией была зеленой, будто очищала. Я смотрела на темнеющий розовый свет на вершинах деревьев, стараясь не думать о том, что кто-то там ненавидел меня за то, кем я была, так сильно, что убил Дзунукву, чтобы выманить меня. Как можно было получить такую жуткую ненависть? Было больно думать о таком, но я не могла прекратить. Я словно теребила ноющий зуб языком.

Мы миновали табличку парка.

— К входу? — спросил водитель.

— Да, пожалуйста. Можете проехать к парковке?

— Как скажете, мисс. Рад выполнить, — у него был британский акцент, который стал заметнее за время наших встреч. Почему-то от этого я доверяла ему еще сильнее.

Мы следовали по дороге вдоль деревьев до ограды. Двое мужчин стояли у милой спортивной машины, которую точно опознала бы Марлин. Мы остановились с хрустом гравия, и я поняла, что у меня все еще не было денег.

— Оканэ ару но? — спросила я у Марлин.

Она закатила глаза и полезла за кошельком. Она вытащила купюры.

— Есть. Как ты вообще выживала в Японии без меня? Серьезно.

— Моя визитка, — сказал водитель. — Моя смена заканчивается, но мой кузен Ааби сменит меня.

Марлин взяла визитку и заплатила, а я выпрыгнула из машины.

Кен оставил Пон-суму и пошел ко мне. Темнеющее небо бросало тени на его глаза, скрывало выражение его лица.

— Я еще не видел тебя… — он закрыл рот со щелчком. — Твои волосы красивые.

— С приветствием у тебя не очень, — он был в черной футболке и блейзере, а еще в искусно изорванных джинсах. Но я не хотела делать ему комплимент.

Кен склонился, ноздри раздувались.

— Не наказывай меня за скрытие чувств. Я стараюсь не давить на тебя, Кои, — тихо сказал он, и каждое слово обжигало мою щеку. — Сейчас не время для моих признаний в том, как сильно