Украли солнце - Татьяна Успенская

Ярикин сказал: не хотел беспокоить — такое горе, но раскрыт заговор, а преступники вот уже несколько дней молчат.

Находись Будимиров в нормальном состоянии, сначала пригласил бы её на заседание экономического совета, но… новизна не знакомых ранее чувств, жажда разделить с Магдалиной каждое мгновение своей жизни, её загадочность совсем затмили разум, он не нашёл ничего лучшего как повести её на допрос. «Я покажу тебе моего врага. Сама увидишь, кто подрывает основы государства. Хочу всё вместе!» — объяснил он свой порыв.

Повёл её не по сверкающим залам и коридорам своей резиденции, а путём подземным, соединяющим его квартиру с «сердцем» цитадели — тайной канцелярией. В узком светлом туннеле он защищён от любых опасностей!

Кабинет полутёмен, узок, похож на гроб. Стены скользки и серы. Небольшое окно на север. Слева — пыточная. Справа — пыточная. Раньше гордился этими совершенными камерами, теперь соседство их вызвало чувство досады. Чёрт бы побрал этого Ярикина, решившего провести допрос здесь!

Когда-то, несколько лет назад, Будимиров побывал на одном из процессов самого демократического государства мира и перенял манеру поведения обвинителей и защитников. Спектакли стал устраивать по всем правилам: вёл «расследование» дружелюбно, отеческим тоном, как бы проникаясь судьбой преступника, внимательно слушал оправдания. Приговор «расстрелять» или «десять лет строгого режима» воспринимался подсудимым как противоестественный, невозможный!

Порой и хотел бы пощадить того или иного диверсанта, заговорщика, раскаявшегося и готового из последних сил работать на благо государства, но щадить было нельзя по политическим соображениям: мягкотелость дурно влияет на народ и на соратников тоже! Что делать, вези свой тяжкий воз как положено.

Глава вторая

Дни без тётки скатывались в громадный чёрный ком.

Его ломало и корёжило, разрывало на части. И он не выдержал, решил пойти в город искать её. Он не станет ей мешать делать дела, станет помогать: он тоже способен принести себя в жертву. В то утро встал пораньше. До автобусной остановки четыре километра, иди и иди по дороге, никуда не сворачивая.

Но не успел пройти и четверти пути, как его догнали Григорий с Любимом. Резко осадив лошадь, Любим приказал:

— Садись! Сам не можешь жить, тебе нужны подпорки!

Джулиан сначала остолбенел — брат никогда не говорил с ним так, но тут же вспылил в ответ:

— Это ты сам не можешь жить! Миришься со своей судьбой, научился притворяться, такой же раб, как все! — Показал в сторону села, куда медленно ехали.

— Нет, Джуль, ты не прав, — уже спокойно возразил брат. — Прежде чем что-то делать, я должен созреть. Если вот такой, не готовый, поеду спасать тётку, погибну, и никакого прока от меня никому не будет.

— Это правда, Джуль, — сказал свои первые слова дядька. — Тебя убьют, и всё. А о матери ты подумал?

— Я не нужен ей. Она всегда молчит и смотрит в одну точку. Что можно сделать?

— Помочь ей перестать молчать. Тебя на это не хватает.

— Я пробовал говорить с ней, ничего не меняется.

— Прости за резкость, но ты только себя видишь! — Любим был угрюм. — Я тебе никогда этого не говорил, но ты возомнил себя особенным.

— Он и есть особенный, — вздохнул дядька. — И ты, мой мальчик, тоже особенный. А то, что он пошёл искать Магду, я понимаю. И я бы… — оборвал себя. — Но тогда на моё место поставили бы такого же инспектора, какие везде, и у нас стали бы гибнуть люди, как гибнут в других областях!

— Я не знаю этого, — удивился Джулиан.

— И я ничего не слышал, — признался Любим.

— Вот и плохо, что вы ничего не знаете! Я бы первый бежал. Но мы все по очереди погибнем, если убежим отсюда. Прежде чем искать тётку и подключаться к тем, кто в столице пытается бороться, вы должны, как сказал Любим, созреть. Мы с вами, мальчики, актёры. Актрисой была ваша мать.

— Но сейчас она никакая не актриса. За жизнь не борется.

— Борется, Джуль, как умеет. Думаешь, легко работать в поле? И вас растит, как умеет.

— Да, но почти не говорит с нами.

— Твои стихи любит. Записывает их. Готовит вам, стирает… Увидишь, мама очнётся! Помог бы ей! — Когда подъехали к селу, едва слышно сказал: — Встать на ноги вы сможете лишь здесь, дома, рядом с мамой и со мной. И только тогда победите! А ты больше глупостей делать не будешь, договорились, сынок? — Он угрюмо молчал, но жжение внутри, злость растворялись под голосом дядьки, раскладывались по полочкам ощущения и мысли. — Постарайся снова начать писать, и ты выздоровеешь. Мне очень нужно, чтобы ты навёл внутри себя порядок!

Видимо, дядька поговорил и с матерью. Теперь иногда она рассказывает, что делала в поле, спрашивает, как в школе дела, робко просит его почитать, что он сегодня придумал. Но, когда он бурчит, что — ничего, спешит уйти к себе.

Изо всех сил он пытается заставить себя не думать о Маге. Идёт туда, где получались стихи. Вот аллея… сколько раз по ней вместе шли из школы! Вот тропинка от школы в степь… сколько раз гурьбой спешили по ней уйти из села! Речка… сколько раз сидели возле неё с тёткой вдвоём! А сейчас тётки нет нигде: ни в школе, ни в их укромных местах.

Историю и литературу теперь ведёт Хорёк. Хищное выражение лица, вкрадчивый голос… словно и голосом, и буравчиками взгляда Хорёк хочет внедриться в них, заполнить чем-то, что убьёт всё живое. Не урок, слоёный пирог штампов и деклараций: «Будимиров — национальный герой», «принеси себя в жертву»… Казалось бы, те же слова, что талдычит дядька, но ты чувствуешь его к ним ненависть, тут они искренни и агрессивны, поселяются в голове.

Вытягивать его из тины взялся Любим.

Когда умер отец, Джулиан долго не мог осознать этого, всё искал отца. А как-то, за одним из воскресных завтраков, тётка сказала Любиму:

— Посмотри на брата, сынок, он ещё очень маленький, и ему нужен отец. Давай-ка сыграй эту роль!

— А что я должен делать? — спросил Любим.

— А что делал с тобой отец? Играть, читать, дружить.

Тогда Любим взял его за руку, повёл в степь.

Только кончилась война — дрались с соседями, но она ещё везде. Щедро напилась кровью земля, изрыта, истоптана сапогами, пропорота орудиями. Игрушки — котелки, гильзы. Однажды Любим нашёл винтовку, дал ему, сказал: «Ну-ка отомсти за отца!» С винтовкой наперевес Джулиан побежал навстречу врагу: сейчас убьёт того, кто убил отца! И взрыв. От жаркой боли в ноге потерял сознание. Брат отнёс его в больницу. Отделался Джулиан сравнительно легко — лишь два пальца оторвало.

Старше всего на три года, Любим, в самом деле, стал играть роль отца: учил бороться по-честному, лазить по деревьям, орать песни во всю глотку, скакать на коне, принимать решения. Стал включать его во все хозяйственные дела: чинить хомуты для лошадей, пропалывать грядки в огороде. Учил быть внимательным друг к другу. Вот надевает ей на плечи новый платок, купил из первой зарплаты, говорит: «Братик, смотри, какая наша с тобой мама красивая!» Вот делает ему запруду на реке, щурится от солнца, зовёт: «Иди-ка, помоги. Не бойся!»