Украли солнце - Татьяна Успенская

— Какая? Я много пишу записок. — Будимиров протянул. Колотыгин прочитал, пожал плечами. — Разве не может у меня быть знакомого библиотекаря? И разве не главное моё дело — просветить как можно больше людей?

— Номер библиотеки, имя-фамилия библиотекаря?

— Чтобы вы применили к нему полный набор своих методов воздействия в левой пыточной и правой?! Ни за что! Меня добивайте!

Будимиров любил сильных, мужественных людей. Запутался парень, не понимает, где зло, где добро, не знает, как жить правильно. Может, не казнить? Приблизить к себе, дать власть, все блага, откормить и посмотреть, захочет ли бунтовать?!

— Хочу спросить. Почему ты так смел? Разве не знаешь, что бывает за бунт и желание низвергнуть существующий строй?

Колотыгин снова пожал плечами.

— Пытаюсь найти с вами общий язык.

— Мы враги и никогда не найдём его.

— Похоже, ничто человеческое вам не чуждо, — кивнул он в сторону Магдалины. — Если бы не это, неожиданное для меня открытие, я не сказал бы ни слова. Кто знает, — он снова посмотрел на Магдалину, — быть может, теперь вы и сумеете встать на место нашего несчастного трудолюбца?!

Опять, не к месту, вспомнил рассказ Магдалины о сеятеле. На кой чёрт ему сдался этот сеятель?! И при чём тут граф? Словно тут он! Какое отношение парень имеет к графу? В сыновья годится, но они оба мёртвы, кости сгнили… Что тут происходит? Почему так саднит внутри? Почему он не может приказать Ярикину «расстрелять»? Так просто. Одно слово. А он словно под гипнозом.

— Я лишь теоретик, — как ни в чём не бывало говорит Колотыгин. — Изучаю прошлые и сегодняшние социальные устройства, ищу для нашей страны такую модель, которая поставит интересы человека выше государственной политики. Как можно низвергать старое, ничего не предлагая взамен, не имея хорошо продуманной альтернативы?! Один мир уже «разрушен до основания». И вообще не революция, уничтожающая тысячи людей, нужна, а медленный переход к новому строю.

Будимирова резануло слово «модель», от Магдалины слышал! Посмотрел на неё и сразу позабыл обо всём.

— Почему ты так бледна? Может, врача позвать? Чего ты так испугалась?! — Но тут же позабыл о её бледности, разгорячённый первым в его жизни спором с достойным противником, спросил: — Ну, теперь ты видишь сама: он — мой враг?! Или тебе он кажется жертвой, и ты веришь в его болтовню, что он — одиночка, а не руководитель большой организации?! Скажи, что делать, когда сталкиваются два врага? Кому из них жить? Я хочу услышать твоё мнение.

— Вопрос не так стоит: кому жить, кому нет. — Невольно Будимиров переводит взгляд на Колотыгина и, злясь на себя, слушает его: — Смерть одного из нас никак не разрешит наших противоречий, ибо речь идёт не о вас или обо мне, а о том, прогрессивно ли в историческом процессе ваше правление? Суд, способный вынести приговор: над вашей сегодняшней властью!

— Что же это за суд?!

Всеми силами Будимиров пытается возвести между собой и Магдалиной преграду, чтобы, наконец, сосредоточиться и понять то, о чём говорит Колотыгин: врёт он, что один, или не врёт, опасен ему со своими «записками» или нет?

— Всем нам, к сожалению, отпущено немного, и очень трудно судить об историческом моменте лицом к лицу с ним…

— Время, что ли, суд? Почему не отвечаешь, чей суд имеешь в виду?

— Высший! — улыбнулся Колотыгин. — Зачем призывать в судьи время, чтобы увидеть вещи, и сейчас видные невооружённым взглядом?

— Какие? — резко спросил Будимиров.

— Разве можно оправдать гибель миллионов какими бы то ни было высокими целями? — говорил Колотыгин без эмоций, а слова получались тяжёлые, били по темени, и темя заболело, как рана. — Очень жаль, что вы сами себя потеряли, и знать ничего не знаете о высшей истине, что не можете себя поставить на место тех, кого пытаете или превращаете в слепых рабов.

«Слепой вождь слепых», — говорила Магдалина. Ещё одно странное совпадение.

Колотыгин стоит на одной ноге. Видно, вторая болит, но он даже не морщится. И снова Будимиров отдаёт должное мужеству бунтовщика. Редко, но порой он щадит сильных людей, им поручает выполнение сложных и оперативных заданий.

— Сядьте, пожалуйста, — просит он, впервые называя своего подследственного на «вы».

Всего несколько дней назад, до болтовни этого парня и до встречи с Магдалиной, был уверен — вытянул страну из отсталости, и пожалел о том, что граф Гурский не может увидеть его преобразований. И вдруг понял: да для Гурского, как для Магдалины и этого парня, его новации вовсе не достижения. Почему-то они похожи — избитый, измождённый парень и холёный граф Гурский: не только взглядом, улыбчивостью и мягкостью, манерой разговаривать, но и отношением к жизни. И напрямую с Гурским и о. Петром связаны рассуждения парня о высшем суде, рассказ Магдалины о сеятеле!

Гурский любил разговаривать с ними, детьми, о Боге.

Григорий спросил, почему он, Будимиров, отменил Бога?

Разве Бог был в прошлой жизни Будимирова? Были скачки, бесконечная работа и жестокий отец, Бога не было. Кого ж отменять? И за все годы его правления Бог никак не проявил себя: не наказал, не поощрил! Выдумали люди от страха перед смертью! А он смерти не боится, встретит её, как подобает воину. Но при чём тут Бог? Разве кого-нибудь Бог спас от смерти? Даже графа с Адрианом не защитил, хотя те верили в Него!

Будимиров спорил со всеми сразу — и с Григорием, и с Магдалиной, и с Колотыгиным, подбирал аргумент за аргументом, пытаясь отогнать непрошеного гостя — Гурского, и не мог: видел улыбающегося графа. Его школу не закончил — отец считал: науки делают человека лодырем и болтуном, а чтобы молоть языком, вовсе не нужно столько лет просиживать портки! Сам отец состоял при общественных амбарах, куда ссыпалась часть урожая с графских полей, должен был выдавать всем поровну, а если возникали конфликты, ловко умел отбрить односельчан, не стесняясь в выражениях.

Чего это папаша вспомнился? И граф торчит перед глазами: «Я так хочу, чтобы ты учился! Разве тебе неинтересно? А может, тебя кто обидел? Давай я с тобой одним позанимаюсь».

Зачем граф загнал его в сопливое детство?

Нужно что-то ответить Колотыгину, а он не знает что. Проще всего разыграть перед Магдалиной привычный спектакль всепонимания и всепрощения, а потом — в расход! И нечего Магдалину посвящать в сугубо мужские дела!

Почему же двойная игра сегодня не получается?

Тишина — странная, словно сейчас произойдёт взрыв. Воздух — тугой.

Выручил Ярикин. Видимо, наконец, сообразил, глава государства не в себе, и, хорошо зная годами отработанные спектакли, заговорил елейным тоном: